Ваш покорный прогуливался по Кингз-роуд в «гудливом» обществе мистера Гаса Гудуина, первейшего и лучшего рок-н-ролльного диск-жокея Англьи (золотое солнце «Люксембурга»), и Джека Гуда Неподражаемого, первейшего продюсера «Би-би-си» и того человека, чьи предпринимательские таланты вывели рок-н-ролл на английское телевиденье (в последовавшем пароксизме щедрости он показал медлительным американцам, как надо делать роковое телевиденье). Приятное общество всегда будило во мне лучшее. Кожа моя светилась ароматом спермы и апельсинов. На голове моей сидел аскотский цилиндр из спелой клубники, забрызганный тонкой паутиною семени, и в небе сияло солнце размерами с шестипенсовик. Стоял один из тех дней, когда жизнь была гудлива. Я заставил своего портного вшить дюжину раскрытых бритв мне в брюки, жилет и пиджак чорно-златого моего костюма; еще дюжину приклеил я «коровьею жвачкой» к коже моего тела.
В одежном магазине Джонсона («Ла Рока»!) на Кингз-роуд, где родилась крутизна в стиле Пятидесятых, я приобрел кое-каких вырви-глаз Кошачьих шмоток, а тако-же золотой-с-серебром сюртук Николь Фархи. В «Хэрродзе» разжился синею отделкой и рубчатою шелковою лентой на окантовку раскидистых лацканов. На Джермин-стрит – ремень в итальянском стиле с декоративными серебряными звеньями. Чорный барочный шелковый галстук от Версаче (носимый двойным уиндзорским узлом) я купил у «Тёрнбулла и Эшера»; а чорные камчатные брюки в тон – у Харви Николза в Найтсбридже.
Не поймите меня неверно. Чорную рубашку я носил с гордостию. Так же, как ношу я свою кожу. Для меня это естественно, как собственные зубы. Но в тот день, когда небо было цвета раскрытой пизды, я чувствовал обостренность в роскоши. Свежесть обновок требовала бойкой прогулки, и спутники мои не отставали, оживленно дискутируючи. Нас сопровождал приятный ветерок летнего утра, и мы пробиралися средь кишащих толп.
За исключеньем пристрастья своего к рок-н-роллу, спутники мои были людьми полностию самодостаточными, до крайности непохожими друг на друга. Гас – веснушчатый двадцатиоднолетний кокни, наглый и бурливый, одет, яко юный мальчик-медвежонок. Я благоволил юношескому его богоборчеству. Не так давно он объявил в эфире, что большинство пластинок, транслируемых по «Би-би-си» – «дрянь» и позор для всех, связанных с сей корпорацьей. Заявленье сие, разумеется, привело в ярость лакеев, правящих нашим нацьональным радьо. Большинство людей сих неспособны управляться и с «Вурлитцером». В ответ Гас объявил, что отныне каждая седьмая запись, каковую он ставит в свою программу, будет Джерри Ли Льюисом и его скачущим фортепьяно. В то время я опасался, что дни его как лучшего нацьонального диск-жокея сочтены. Что, как оказалось впоследствии, так и стало.
Несколькими мгновеньями ранее мы покинули нумер 165 по Кингз-роуд – один из самых знаменитых адресов Лондона.
Всеми честными гражданами именовался он «ЧОРНОДОМ» и представлял собою войсковые казармы Нацьонал-Соцьялистического Движенья, а также штаб-квартиру сэра Озуолда Моузли.
– Незримые Миры, – произнес я, улыбаясь своим спутникам. – Кто сказал?
Джеку исполнилось двадцать семь: бывший баллиолец, служил он президентом Драмматического общества Оксфордского университета (я там его встречал, когда преподавал сам). С классическим образованьем, он бегло говорил на латыни и мог по требованью цитировать Горацья и Овидья целыми пассажами. Силы свои он испробовал как актер на феатре («Отелло», «Макбет» и протчая), но его честолюбивый замысел, как он сам мне признавался, – ставить самому, в чем, я полагал, он преуспеет.
– Существо, назначенное сверху. – Джек фразировал свой ответ лаконично. – И много же мне толку от сего.
В своем пиджаке с узором «песий клык» он собою представлял прекрасный пример того типа, каковой Моузли называл «воином-поетом» или же «Человеком Глубокомысленным»: такой способен как мыслить, так и действовать.
– Кого-нибудь тянет к шипучке и «славе никербокеров»? – Довольно неотесанное лицо Гаса расплылося в выжидательной ухмылке. Он остановил нас подле одного ирландского молочного бара «КОРОВКА МУ», что во множестве расплодилися по всей Кингз-роуд в ответ на подхлестнутую Слоунами горячку алкогазировки. У сего конкретного заведенья над дверью имелась гипсовая статуя мальчика-горниста из «Фианны» – он играл Отбой. У того бара, что располагался в соседнем квартале, как я сухо отметил, надвходным украшеньем служил гроб, затянутый Триколором.
– Не сейчас, Гас. Змея ползучая[8] свилася у меня в кишках – а все из-за стряпни Либлинг.
