Трилогия Лорда Хоррора полностью

Мораг Худ пришлось сдерживать, ибо рвалась она спрыгнуть в сию массу кувыркающихся жидовинов, с криком: «Miessa meshina на вас!» От них я слышал голоса, подъятые в халлеле на всю катушку. Сие быстро сменилось страстным изкором; изложеньем в лихорадочной тональности того, что я редко слышал исполняемым с бо́льшим рвеньем. Яко в лучшем рок-н-ролле, коли волю подстегивает первоначальное чувство, засим наверняка последует завершенное произведенье искусства.

– Zang Tuumb Tuumb.

В особенности бездельный жид подпрыгнул (едва ль не чехардою) над крючконосым плутом, обряженным в чорный дождевик (подозреваю, был он отравлен элем, вероятно, нахлебавшися «Лимонной Самогонки» в «ТРЕХ ПРЯМОХОДЯЩИХ ЖАБАХ» за 12 вечеров один за другим). Приземлившися на цыпочки, обернулся он и выложил своим собратьям искренний каддиш, коий результировал в скиданье множества ермолок. Обратился он к пылающему черепу, приветственно простривши к нему длань свою.

– Ль’хаим[35], – рек он… и я видел, как пламя передалось ему, яко полагается, будь он избранным рудиментом.

Но вот на стене происходила и более активная деятельность. Наш Артур Честертон, влившися в группу энтузиастов, приступил к созданью сплошного ливня пламенной помпезности. Он принялся освобождаться от одеяний своих, поджигаючи их одно за другим и швыряя оные в накаленную толпу внизу.

Даже громче возмущений их слышал я его к ним призыв:

– Ну почему не выглядите вы еще мерзее?

Из его уст сие летело хихиканьем.

– От мерзостности, парни мои, угрюмое место становится ярче! – Краткий каскад искр, возжегшийся из единственного еврея, чуть не подпалил и его. Но держался от твердо, разглашаючи: – Зачем же вам остаток жизни тратить на то, чтоб походить на Гауптвахтера.

Я сказал себе, что сие просто душа его отвечала.

Стаи новостийных ищеек собралась на улице за нами, и я услышал щелчки множества «Инстаматиков». Вне всяких сомнений, героический профиль Честертона воцарится на первых полосах завтрашних таблоидов.

Без придирок я оценивающе кивнул его рвенью, его маскулинности (чтоб не унизили они его как патикуса).

– Насрать мне на вола, во что там верят одноочковники… – С безошибочным изяществом Артур сбросил свою пылающую рубашку, вымоченную в бензине, на голову толстому еврею, и пыхнул в него заклинаньем. – На сие мы еще посмотрим!

Действия его, по совокупности, назначались к удовольствованью моего костлявого мужчинки (яко у Пасифаи было с Быком) – филантропья для моей сияющей плоти.

– Чересчур далече никогда не слишком далеко… – И сие было правдою. В хватке сходною с сею ражерии[36] искры вожделенья согревали меня нежным своим попеченьем, и я ходко добрался до незанятого участка стены, а оттуда вгляделся в дымящийся двор, воспринимаючи то, что поначалу принял за полумесяц скотских стойл непосредственно подо мною, возведенных исключительно в раденьях о скоте… хотя явно различить я мог лишь крыши сих сараев. Интерьеры их – с огромными распахнутыми дверьми, коим я мог поперек полу месяца, – сокрывалися мраком, коий явствовал почти что сверхъестественно.

Я скорей ощутил, нежели провизировал смазанные силуэты людей, ползших по тому чуду, окрасом[37] чорному, и девиантное сокровище жидомантьи впиталось прямиком в кости мои. Я знал, что неизбежно их обитатели мне будут явлены. Нераскаявшееся еврейство безмолвно ожидало, изготовившися прихорошиться ради взоров моих, бдя окутать вонью все мое существо.

– Занг Туумб Туумб.

Прогнило до сердцевины. В единое мгновенье ока я приуготовил язык свой к восторгу, уверовавши, что до некоего рубежа податлив, и вдохновляющее касанье кости вскорости вынудит меня гордо скакать верхом вновь.

– Приди и займи меня, – польстил я.

Весь мир – моя прогулка.

Нечто поцеловало меня в нос на манер Домоправительницы Тряпкоградского Борделя.

Стеревши фрагменты губки с лица своего, я глянул вверх и прикрыл глаза, дабы лучше видеть, что́ приближается. Сотня крохотных горящих Пряничных Человечков быстро смещалася ко мне сквозь паристый вздух. Внушительные арки ярого огня собиралися за их спинами длинным змеиным охвостьем красок: никакие ириски не брызжали из теста их. Однакоже я стоял в готовности, проницавшей всю личность мою, а вот уж первый лиз вишен и клубящийся дым еврейских негодяев принялся валиться на меня и в «ГРАЧЕВНИК», исторгаючи резкие выкрики и добавляючи лишнего посинелого смятенья тем, кому свезло меньше.

Туман, бурый, как пробка, прибавлялся к сценам хаоса подо мною, и когда дребезг небесных машин – кондитерских евреев – обмахнул, пылая, весь двор, я проследил за перемещеньями худого хасида, в чьих объятьях угнездилось малое дитя. Отделившися от соотечественников своих, сей еврей целенаправленно вздернул себя и ношу свою на крышу зернового амбара одного из скотских стойл и смятенно уставился вверх на меня – и не сводил с меня глаз несколько протяженного времяни.

В конце концов он заговорил, и слова его отзывали холодом в вихре пламени, однакоже были сверхъестественно слышимы во всем етом гаме.