Экер услышал, как Менг вышел из кухни. Когда брат его открыл дверь в гостиную, он заметил: рука Менга вцепилась в оладью с беконом и взбитыми сливками, – и тут же понял, что брат в несдержанном настроении. Его китель офицера Королевских ВВС покрывали пятна подливки, а весь
Поддернув полосатое платьице из гинема, Менг уселся на тахту лицом к Экеру и потер руки перед газовой печкой.
– Чертова холодрыга, – сказал он и откусил побольше от оладьи. Взбитые сливки смешались с пятнами подливы. Он присобрал свою лиловую комбинацию под тугой пояс. Волосы на ногах у него выбивались из дыр рваных нейлоновых чулок. Экер заметил, что одна шпилька его «Дороти Пёркинзов» висит, наполовину оторвавшись. Брат утрамбовал в рот еще немного оладьи. – Еще смешное сегодня услыхал. – Грудь его вздымалась. Не ожидая ответа Экера, он продолжал, откусывая и жуя: – Негритос этот идет от вокзала «Виктория» к Пиккадилли… там же херовых этих городских автобусов нипочем не дождешься, когда надо, нет?., и тут ему ужасно приспичило, только до Маркет-стрит дошел. Подавай самбо весь комплект, только побриться и ботинки почистить не надо, понимаешь? Но ему как-то удается идти дальше, пока не добирается до уборных в Пиккадилли-Гарденз. Он такой галопом вниз по лестнице, говорю тебе, во все двери – тык, тык…
Третья кабинка свободна, негритос туда, штаны спустил и, блядь, как давай поливать, успокаивается волнами от облегчения. Но тут понимает – что-то не так, вниз смотрит – а там у него между ног другая пара колен.
«Боже-ёже, – говорит он, оборачивается – а там уже другой негритос сидит. – Ёхарь-ухарь! Ты уж меня ужасно прости, начальник».
«Эт ничё», – говорит негритос под низом.
«Понимаешь, – говорит негритос сверху, – дверь была открыта… замка нету… а припекло так, что вообще никакой мочи… сам понимаешь, как оно бывает…»
«Понимаю, – говорит негритос под низом спокойно, – но ты не волнуйся, я тебе успел штаны обратно натянуть!»
Досказывая, Менг чуть не подавился от хохота остатком оладьи. Он повалился вперед, выплюнув кожуру бекона в огонь.
– Блять! – фыркнул он. Осел на пол и на четвереньках пополз к старому телевизору «Коссер». Пухлой рукой он крутнул ручку громкости. – Моя любимая передача! – завизжал он. – «Эймос и Энди». – Он снова всполз на тахту и устроился поудобней, свернув под своею тушей ноги. – Я б целый ярд говна слопал, только б там сняться. – Широкая ухмылка озарила собой все черты Менга. – Великолепная передача, никогда не пропускаю. – Он похлопал себя по вспученному брюху и всхлипнул, раздувая свои вывернутые ноздри.
– Нормалек, – сказал Экер. – Я вижу, главное у тебя на первом месте. А как же Хитлер? Если он свалит, не успеет Его Начальство его в угол загнать, сам же знаешь, кто у него виноват будет.
Менг стрельнул в него взглядом. Его накладные ресницы станцевали перед ним паучий танец.
– Меня коллега в «Мидленде» заверил, что он там уже три месяца и не являет ни признака того, что съедет.
– Ну пусть, – ответил Экер. – Ради твоего же блага надеюсь, что ты прав.
– Он не станет мне на уши вешать, – проворчал Менг. Но Экеру, как водится, удалось подорвать его уверенность, и он причмокнул жирными губами. Весь оставшийся вечер он незаинтересованно зыркал в телевизор, воображая, что до него доносятся отдаленные раскаты злокачественного храпа лорда Хоррора.
Хоррор прокрался сквозь трущобу входов и задних дворов, лежавшую позади парадного променада Читэм-Хилл-роуд. Над ним высились крупные викторианские здания, а он угрюмо шагал по безмолвным улицам. Он следовал по маршруту, которым, как ему было известно, евреи ходили к «Стрейнджуэйз». Евреи добирались до тюрьмы террасами закоулков Читэм-Хилла и размещались вдоль северной стены узилища, среди местных известной как «Стена плача». В суровом застенке содержалось сколько-то фанатичных еврейских диссидентов, выступавших против Государства и его судебных органов. Даже в зимние месяцы родственники заключенных евреев несли свою еженощную вахту. Многие спали прямо под темной стеной, лежали в холодной грязи пустыря, где, как Хоррор знал, ночной урожай будет богатейшим.
Он дошел до двора Пекаря, раскинувшегося по краю пустыря. Между воротами пекарни и участком пролегала мощеная булыжником улочка. Гнетущая голова Хоррора мрачно покачивалась на плечах, пока он рысил мимо громадных железных печей булочной. Из ночи неслись к нему голоса встревоженных евреев – взмывали и падали на ветру. Он покрепче стиснул бритвы в белых кулаках, остановился у ворот пекарни и стал ждать.
