Генри, чувствуя почему-то, невероятное волнение, постарался взять себя в руки и положиться на спокойствие Юлиана. Он поднял глаза на ту часть неба, куда указывал доктор. Действительно, зрелище было восхитительным. Словно, рука самого могущественного, вечного творца рассыпала из лукошка звёзды-зёрна на благодатной почве Вселенной и вот-вот пробьются первые всходы-лучи нежного света. Едва Генри успел насладиться увиденным, как началось чудное действо. На миг показалось, что звёзды пришли в движение, группируясь возле самой яркой. Она вспыхнула ослепительным светом всех цветов радуги, превратившись в цветной шар, будто оторвалась от невидимых нитей, державших её, и радужной молнией прочертила всё небо, растаяв за линией горизонта. Через секунду, на месте этой звезды, появилась сначала крохотная яркая точечка и как ни странно, вокруг неё стало разгораться точно такое же радужное свечение. Душа Генри вздрогнула, одновременно от радости и какойто странной грусти. Он ни как не мог понять, почему эта картина вызвала в нём столь противоречивые чувства. «Что это? Почему так странно на душе?» подумал он про себя, а вслух произнёс:
— Очень красиво, но вы опять словно специально отвлекаете моё внимание от того, что хотели рассказать минуту назад, — Генри постарался сказать эти слова как можно мягче.
— Отнюдь, мой мальчик, отнюдь, это как раз то, что нужно, — Юлиан открыто посмотрел в глаза юноше, — именно этого знака я ждал. Гордитесь тем, что небеса так благоволят вам, раз показали такой спектакль. Именно сейчас, пока мы смотрели на небосвод, у вас родился сын и если бы вы, хоть пару раз понаблюдали за Виолой, это не ускользнуло бы от вашего внимания.
Генри молчал. Юлиан подошёл поближе к своему ученику и заглянул в глаза. В глазах Девятого Радужного Адепта блеснули слёзы. Доктор не стал ничего говорить, давая юноше самому выбрать время для слов. Но ждать он не умел, тем более став вестником такой ошеломляюще прекрасной новости:
— Ну что же вы? Что же вы молчите, словно это лишило вас дара речи? — Юлиан надул губы, как капризный ребёнок, — я думал вы обнимите меня и, поменьшей мере, пуститесь в пляс.
Но Генри, на удивление спокойным голосом, в котором не слышалось ничего восторженного, тихо ответил ему:
— Спасибо господу за подаренное мне счастье, любовь и надежду. Я взволнован и смущён, словарный запас оказался слишком скудным сейчас, чтобы передать мои чувства. Всего несколько минут назад я смог сдержать слёзы, но теперь они рвуться наружу и я не в силах совладать с ними, — Генри отвернулся, вытирая лицо, и продолжал, — я понял, мой сын — это очередной Радужный Адепт. Но их число всегда неизменно, значит, умер один из нас? Но других я незнаю, а душа трепещет от радости и боли одновременно? Что это? Почему именно так? Значит, ушедший мне знаком? И я боюсь сказать, боюсь озвучить мою догадку. Я приобрёл и потерял в одно время часть себя. Ведь я уже так много видел жизней и смертей, а мне опять так же больно, как первый раз. Эта смерть опять лапой страшного, сильного и беспощадного зверя сжимает моё сердце. Это ушёл Он?
— Увы, мой мальчик, вы правы. Шалтир покинул этот мир, — в голосе Юлиана было поразительное для Генри спокойствие и хладнокровие, и будто прочитав мысли юноши, — когда-нибудь, вы тоже научитесь так же спокойно прощаться с дорогими для вас людьми.
— Но разве мы не могли обратиться к мирозданию, чтобы его срок был продлён? Такой человек должен жить дольше и учить, учить людей. Разве его дни были сочтены?! — Генри почти сорвался на крик.
— Мы все смертны, малыш. Рано или поздно, но часы отсчитают последние минуты наших жизней и начнётся новый этап, — Юлиан постарался вложить в свой голос как можно больше теплоты и нежности, — последнее, что он должен был выполнить в этой жизни — это заручиться вашей поддержкой и пониманием. Это произошло и он ушёл спокойным. Мы обязательно встретимся в других жизнях. Шалтир передал вам письмо.
