Юлиан протянул Генри сложенный вчетверо листок. Юноша развернул послание и начал читать. «Опять предательские рыдания рвуться наружу» подумал Генри, стараясь сдержать себя. Буквы расплывались в призме слёз и чтобы успокоиться, он отошёл к поручням палубы. Подставив лицо морскому ветру, долго смотрел в ночь, представляя лицо Шалтира, пока оно, словно сотканное из сумрака ночи, появилось в его памяти. Добрая улыбка озарила, ставшее почти родным, лице Первого Радужного Адепта и Генри начал читать. «Дорогой Генри, не всё получается так, как мы этого хотим и не всё происходит так, как мы того заслуживаем. Если моя смерть выбьет вас хоть на время из вашей жизненной программы, значит уроки прошли даром. Нашу духовную связь не разорвёт ни смерть, ни время, ни забывчивость памяти при очередных рождениях. Когда-нибудь, в другое время, на другом жизненном витке, мы встретимся и обязательно узнаем и вспомним друг друга. Вы, я и Юлиан ещё неоднократно будем вместе. Будьте осторожны в этой жизни, помните, зло всегда будет охотиться на вас. В ваших силах, не пропуская ни одной подсказки провидения, ни одного символа, ни одного предупреждения сохранить самого себя долгое время и принести пользу. Путь, выбранный тобой по велению сердца, ты должен пройти, не смотря на будущие результаты. С высоты своего долгого жизненного опыта, могу уверить, чувства, сердце и душа помогут холодному разуму проанализировать правильность твоих намерений. Только после этого, три жизненноважные энергии станут настоящими помощниками в достижении поставленной перед тобой цели, которая на первый взгляд кажется невыполнимой. Рядом с вами любящие и чистые люди, Юлиан, который заслуживает уважения, прислушивайтесь к его словам. Помните, вы сами можете управлять своей судьбой и дай бог, чтобы вы ни разу не ошиблись. Если ты чему-то научился, значит день прожит незря. У вас серьёзные враги — значит жизнь удалась. Поздравляю с рождением сына. Я не прощаюсь, а говорю „до скорой встречи“».
— Ну, что? Мне кажется всё просто, понятно и не должно быть таким трагичным, не правда ли, сынок?
— Не совсем, дорогой Юлиан, — Генри снова смотрел в ночную даль и, не поворачиваясь к доктору, продолжал, — я хорошо запомнил один факт, правило, радужные адепты никогда не рождаются там, где живёт действующий, значит, я тоже должен приготовиться к неизбежному, так?
— У каждого правила есть свои исключения, надеюсь и хочу убедить вас, что они есть и в нашем случае, — попытался подбодрить своего ученика Юлиан.
Две новости связаны между собой и обе, по своему значению, были высшим пиком человеческих эмоций. Рождение кровного сына и смерть духовного друга. Вот почему так тесно сплетались в его душе радость и боль, такие непонятные сначала. «Значит, я ещё слишком слаб, раз эмоции терзают меня. Нужно научиться быть спокойным и рассудительным. Но как?! Как достичь этого совершенства?! Сколько нужно прожить и пережить, пока душа достигнет апогея?! О, боже, кто избрал меня для своих опытов, даже если они самые нужные, необходимые?! Почему бы мне не прожить свою жизнь, как простым смертным, с обычными душевными муками?! А может, это и есть обычная жизнь и мои полёты во сне и наяву — лишь плоды моего воображения? О господи, как болит голова! Что это? Мне кажется, она сейчас лопнет на части». Генри обхватил руками голову и, шатаясь, отошёл от поручней палубы. Согнулся, сжимая голову, разламывались виски, кровь толчками била в самое темечко и, доходя до затылка, скапливалась там, словно дальше её не пускал большой сгусток. Вот-вот, напряжение достигнет высшей точки и разорвёт голову на сотни крохотных частиц. Генри почувствовал, как прохлада ночи превратилась в леденящую стужу, от которой застыли его ноги и руки. Пальцы, сжимавшие голову, застыли так, что вот-вот треснут, как ветки зимой. Ноги подкосились, он крутнулся на одном месте и рухнул лицом вверх возле лестницы нижней палубы.
— О, бог мой, — выдохнул Юлиан, — сынок! Нет-нет-нет! Нет, оставьте его! Отойди, коварная злыдня! Ты обещала!
Доктор, на подкашивающихся ногах, едва смог добежать к Генри и упал на колени. Даже в свете тусклого керосинового фонаря возле ступений было видно, как налились кровью глаза Генри. Юлиан невнятно забормотал что-то на непонятном языке, воздел руки к небу и, опустив через мгновенье, положил их на темя Генри.
— Мальчик мой, опомнись, что ты, что ты. Нет-нет, вернись, не уходи, — шептали губы доктора, — ты не должен так уйти. Рано, ой, как рано. Так не далеко до кровоизлияния в мозг. Слишком рано мы взяли тебя в будущее. Столько информации, смертей, неисправимой безысходности разрушили ваш спокойный внутренний мир. Я, старый дурак, думал, что двенадцатый дом приведёт ваше психическое состояние в порядок. Чудовищно, своими руками подвергнуть мальчика такой опасности. Я ничтожество! Жалкий мечтатель!
— Успокойтесь, учитель, я в порядке, — Генри выдавил из себя тихий стон, но голос был спокойным и ровным.
