Перебирая в памяти прожитые годы, я с изумлением поняла, что самые лучшие воспоминания – те, которые я с особенной радостью перебираю в уме вновь и вновь, – это мелочи жизни, на первый взгляд совершенно обычные и незначительные. Обыкновенные дни, полные смеха над шутками, которых я уже и не помню. Дожди и закаты. Сбор клевера с дочерью. Суп, приготовленный Леопольдом однажды зимой. При одном только воспоминании об этом супе у меня до сих пор текут слюнки. Крошечные мгновения, которые, по сути, ничто. Но для меня они были необычайно важны. Именно эти мгновения и стали самыми яркими нитями в гобелене моей удивительно долгой и такой короткой жизни.
Кажется, что девяносто девять лет – это долго, но на самом деле совсем нет: краткий вздох, трепет мгновений, треск пламени почти догоревшей свечи.
Теперь я явственно ощущала свою свечу. Маленький огонек, пляшущий на фитиле, который стал слишком коротким. Мне не давала покоя мысль: а что будет дальше, когда мое пламя погаснет навсегда?
Что потом? Куда денутся мои воспоминания? Найдется ли место, где их можно будет хранить, или все окончательно завершится – то, чем я была в этом мире, исчезнет вместе с моим огоньком и от меня не останется ничего?
Я не знала, увижу ли Меррика снова. В последний раз мы с ним виделись на мой девятнадцатый день рождения, и мне было больно осознавать, как много он пропустил в моей жизни. Я надеялась, что он наблюдает за мной, пусть и издалека. За моими мгновениями радости и печали и за теми мгновениями, которые не были ни хорошими, ни плохими, но почему-то именно они и составляли мою настоящую жизнь. Эти прекрасные, беспорядочные, восхитительно будничные моменты.
– Ты не будешь загадывать желание? – спросил Леопольд. Хотя он сидел совсем рядом, я едва различала его в тусклом утреннем свете. – Свеча почти догорела.
– Да, почти, – ответила я, наблюдая за струйками воска, стекавшими на торт, приготовленный для меня Леопольдом. Я смотрела на пляшущий огонек, чувствуя глубинное родство с этим гаснущим пламенем. Мне не хотелось его задувать.
Я с виноватой улыбкой взглянула на Лео и удивленно моргнула. Я знала, что близится утро, что солнце уже поднимается на востоке над дальним полем, но в комнате вдруг стало совсем темно, и очертания предметов будто слились с тенями.
– Лео… – позвала я, не уверенная, что он еще здесь. Я его не видела и не чувствовала тепла его присутствия.
Но со мной в темноте кто-то был. Я ощущала движение воздуха по его худощавой высокой фигуре, слышала шелест плаща.
– Давным-давно жил в Междуместье один глупый бог, – тихо произнес он, и у меня на глаза навернулись слезы. Его голос звучал так же, как я его помнила: гулко и глухо. Голос – как дым осенних костров, как земля, щедро удобренная перегноем. Голос Меррика. Моего крестного.
– С днем рождения, Хейзел.
Я потянулась к нему в темноте, пытаясь на ощупь найти его руки. Я не видела яркого блеска его красно-серебряных глаз, не различала его силуэта – черного на черном, и мне нужно было к нему прикоснуться и убедиться, что он и вправду пришел ко мне.
– Я сегодня без торта, – сказал Меррик. – Я подумал, что ни одно из моих угощений все равно не сравнится с ореховым тортом Леопольда. – Он издал тихий смешок. – Никогда бы не подумал, что торт со специями – твой любимый.
У меня сжалось сердце. Он был рядом, следил за моей жизнью, пусть я и не ощущала его присутствия.
– Где мы сейчас? – спросила я, обхватив его тонкие костлявые пальцы своими, тоже костлявыми и шишковатыми от артрита. Было ужасно оказаться во всепоглощающей тьме. Мой взгляд метался в пустоте, пытаясь зацепиться хоть за что-то. Но вокруг не было ничего. – Лео знает, что ты пришел?
Я услышала, как он покачал головой:
– Он думает, что ты задремала. Он забрал у тебя тарелку. Очень жаль. Кажется, торт получился на славу.
Я кивнула, и у меня по щекам потекли слезы.
– Хейзел, я… – Меррик помедлил. – Я не знаю, с чего начать. Мне нужно так много тебе сказать. Я должен перед тобой извиниться.
– Ты ничего мне не должен.
– Я тобой очень горжусь. Горжусь жизнью, которую ты для себя создала. Горжусь твоими свершениями. – Он еще крепче сжал мою руку. – Несмотря на все, что я делал, несмотря на испытания, которым я тебя подвергал, ты стала именно той, кем и должна была стать. Для меня было честью наблюдать за твоим ростом. – Его голос дрогнул, и мне показалось, что он плачет. – Моя блестящая, яркая, моя дорогая малышка Хейзел.
– Моя свеча почти догорела, да? – спросила я.
– Да, – произнес он очень тихо, словно слезы заглушили его ответ. – А мне нужно так много…
Я стиснула его руку, призывая к молчанию:
– Не нужно ничего говорить. Я прожила эту жизнь не вопреки, а благодаря тебе. Потому что ты считал меня особенной. Потому что ты меня любил.
– Люблю, – поправил он. – Не в прошедшем времени. Всегда в настоящем.
У меня в горле встал плотный ком. Это были желания, стремившиеся на свободу. Мне хотелось чуть больше времени, хотелось, чтобы Лео был с нами, хотелось… Я не сказала ни слова.
