В 1980 году в Москве должна была состояться летняя Олимпиада. Нас, студентов иностранных отделений, готовили в качестве гидов-переводчиков для работы с иностранцами. В программу подготовки входила книжка " 100 вопросов и ответов", содержавшая около 100 каверзных
101
вопросов, которые свободные иностранцы могли задать носителям тоталитарной идеологии, и ответы, которые должны были прозвучать в доступной для них форме. Через год с небольшим мой поиск подлинного привел меня в церковь. Я подрабатывала переводами. Это был объемный 4-томный труд по моральной теологии Геринга для студентов Рижской католической семинарии. К моему разочарованию, я узнала тот же дух, как и в совет- ской агитке "100 вопросов и ответов", при служении совершенно противоположной идее. Безусловно, эта идея нравилась мне гораздо больше, но я решительно не хотела быть носителем какой-либо идеологии. Для меня неприемлемо было внешнее служение даже самой благородной идее при игнорировании моего внутреннего мира. Такое положение вещей сковывало мою свободу. С ограничением внешней свободы я могла примириться, я была молода и необузданна, и даже нуждалась в определенных ограничениях, тем более привычка к внешним ограничениям свободы была, ведь мы тогда жили в очень несвободном обществе. Но вот пожертвовать свободой внутренней, свободой познания, свободой любви, - конечно, не свободой эроса, а свободой агапе, - я не могла. Это было мое единственное достояние, которым я дорожила и дорожу до сих пор, как ничем иным.
На христианских богослужениях, как правило, читают символ веры. Это перечисление всего того, что составляет конституцию христианской веры. Существуют, конечно, определенные конфессиональные различия, для некоторых они весьма важны, но речь сейчас не об этом. В основе любого символа веры лежит апостольский символ веры, по преданию составленный непосредственно учениками Христа, это краткий перечень основ веры без всяких комментариев. То, что для апостолов было непосредственным экзистенциальным опытом, превратилось почти в мертвый ритуал. По преданию, каждый из учеников Христа составил свой вариант символа веры, а при сопоставлении все
102
варианты совпали. Ведь апостолы выразили свой опыт веры. Если же большинство нынешних верующих попросить не прочитать канонический символ веры, а попытаться сформулировать кредо, исходя из своего непосредственного опыта, то полученный вариант наверняка не совпадет с апостольским символом. Правда, вряд ли кто-нибудь из них признается в этом. А когда опыт жизни человека не совпадает с его верой, вернее, провозглашаемой верой, то либо эта вера мертва, либо человек живет с двоеверием: одна - парадная, то, во что хотелось бы верить, с чем соглашается мой разум, другая - для каждодневного пользования, к чему меня бессознательно влечет. Мир такого человека расколот, его жизнь похожа на весенний ледоход на реке. Сначала кажется, ничего страшного, лед только треснул, но его части все еще плотно прилегают друг к другу, можно спокойно двигаться, соблюдая известную меру осторожности. Но подо льдом живая река, ее течение размывает хрупкую целостность треснувшего льда, льдины ломаются, начинается интенсивное движение. Теперь уже не походишь, спастись можно, только выбрав прочную на свой взгляд льдину. Этот выбор и есть экзистенциальная вера, не провозглашаемая, а реальная, именно она и остается последним оплотом человека. Ибо вера- это, в конечном счете, устремление глубинной воли человека, а не периферийных желаний или умозрительного влечения. Направление этого устремления очень часто не совпадает с верой провозглашаемой, верой умозрительной, верой-идеей.
У апостолов, к моменту провозглашения символа веры, вера глубинной воли и вера идеи были суть одно. У Осипа Мандельштама есть замечательные слова о гармоничном взаимодействии формы и содержания: "Форма- это выжимка сути". Вера глубинной воли апостолов материализовалась, обрела вербальную форму в апостольском символе веры. Если же материализовать веру глубинной воли подавляющего большинства "верующих", практикующих христианскую форму религиозности, то получится потрясающий
103
паноптикум. Но люди, за исключением подвижников, а их единицы за всю двухтысячелетнюю историю существования христианской идеологии, редко задумываются о чистоте своей веры, о своем единоверии. Запрет на грех и одновременно очень смутное понимание, что же, собственно, такое грех, стали надежной цензурой против всякой формы интроспекции.
С одной стороны, человек знает, что, согласно церковным представлениям, он унаследовал греховную природу первого человека Адама, но что это конкретно, применительно к себе самому, он не знает. Существует, конечно, перечень смертных грехов, но это весьма общие и архаические определения, скорее заклятья, чем интерпретация;
