Уже год, как Тимур жил неведомым ранее смыслом, неведомым ранее счастьем. Уже год, как не видел Станкевича, не искал, куда пристроить свои произведения, не сидел ночами за компьютером. Ему казалось, что и его никто не ищет, что все забыли о его существовании. Никого не боялся, даже блюстителей правопорядка. А ведь несколько лет кряду он шарахался, как и все его соотечественники, от каждого полицейского. После рабства не знал, с какой стороны подойти к проблеме регистрации. Тётушка умоляла самому даже не пытаться, была наслышана о злоупотреблениях. Она сама хотела отыскать своего доброго знакомого, который мог бы посодействовать, но так была слаба, что редко выходила из дома. Тут ещё санитарные меры. Обращаться же к другим адвокатам тётушка не решалась.
В те дни произошёл с ней один случай, который поверг её в ужас перед своим будущим. Однажды она забыла дорогу домой, перестала узнавать окрестность. В целом сохраняя рассудок, она не поддалась панике. Посидела на свежеокрашенной лавочке, подумала и достала из сумки с продуктами паспорт. Настоящим унижением для неё стало бы обращение к прохожим за помощью, а в паспорте указана прописка. Даже когда такси остановилось перед её подъездом, она ничего вокруг не узнавала. Таксист же только от следующих пассажиров узнал, что интеллигентный божий одуванчик, по всей видимости, недавно присаживался на свежеокрашенную лавочку. Тётушка, глядя на дверь своей квартиры и сравнивая её с соседскими, подумала: «Как я расточительна!» Тимура она узнала сразу, но не как племянника, а как мужа своей младшей дочери. Тимур, почувствовав неладное, спорить с нею не стал. Когда утро в её голове окончательно перемудрило вечер, она ему с ужасом всё рассказала.
— Какое самообладание! — воскликнул Тимур. — Любой другой на вашем месте кинулся бы к согражданам и загремел бы в психушку.
Тимур всегда думал о тётушке, как о своём ангеле-хранителе. После матери никто так не трепетал над ним. И никого так, как её, Тимур не любил, не уважал, не боялся обидеть. И, как ему казалось, поделиться этими чувствами ни с кем уже не сможет. От многого спасает человека любовь близких, но над законами природы она бессильна. И настало время, когда возрастная пневмония закрыла глаза его ангелу. Дочери ангела намекнули, что квартиру надо освободить. Он, конечно же, согласился, но только возвращаясь в Москву с погребения, отчётливо понял, что возвращаться ему некуда. Тогда-то он и позвонил по первому бросившемуся в глаза номеру из записанных в телефоне — Станкевичу. Тот откликнулся, и реинкарнация ангела не заставила себя долго ждать. В первый же день, точнее, вечер знакомства, Тимур отметил про себя, что Марина чем-то неуловимым сильно напоминала ему Нину Аверьяновну. Их чувства не выходили за рамки взаимных симпатий, пока Тимур спустя пару дней не рассказал ей историю своей жизни. Упоминания о Средней Азии всколыхнули в Марине воспоминания о школьной поездке в Самарканд, Бухару, Ташкент. И она стала делиться яркими школьными впечатлениями. Она даже напела: «Сияй Ташкент — звезда Востока!» Тимур силился сдержать свой восторг, но Станкевич всё-таки заметил, как изменился его взгляд.
Как сказали бы в начале двадцатого века, Марина была женщиной приятной во всех отношениях: очень чувственной, очень нежной, очень доброй, с роскошной копной подкрашенных чёрных волос, с отзывчивым взглядом больших карих глаз, с завораживающе аппетитными губами, особенно, когда она ела вишнёвое варенье. А свойственная её возрасту излишняя полнота делала её совершенной. У Тимура не было шансов остаться прежним. Он скоропостижно достиг дна ещё не ведомой ему пучины.
Станкевич самодовольно их благословил и больше года не показывался им на глаза. За всё это время он всего лишь три раза созванивался с сестрой, сегодня во второй половине дня был четвёртый звонок. Марина заинтересовалась падающей на Тимура национальной премией, заработанной его отцом. Но насторожилась, когда узнала, что эту новость Алексею принёс бывший сотрудник ФСБ. Если бы Алексей рассказал ей и о других предложениях министра культуры, например, поработать на родине, наверняка она бы даже думать об этом нечаянном богатстве забыла. Зачем это, когда в её жизни и так столько счастья. Горький опыт двух предыдущих браков мешал Марине раньше просто мечтать о семье. Воспоминания о грехах и глупостях молодости кровоточили диагнозом о неспособности к плодоношению. С таким настроением она пересекла черту сорока лет, за которой поставила на себе крест, и намеревалась как-нибудь дожить уже оставшиеся годы. И вдруг посреди предзакатной пустыни он… и такие чувства! И вдруг беременность и полное счастье.
Слежанков сразу сказал:
— Надо постараться встретиться с Тимуром не в её присутствии!
— Он всё равно без Марины никаких решений принимать не будет, — отозвался Станкевич.
— Зато слышать без неё будет лучше, чем с ней.
