И не знаю, чем бы закончилась для меня вторая четверть. Но только Сашка Ивашкин через неделю заболел… Сашкин братишка, на моё счастье, из садика принёс ветрянку!
И Катя Косичкина вернулась ко мне! Ура!
Заходите через годик…
– В общем, я говорю ему: «Отстань! Уроки делать надо. Не могу я больше играть. Нет времени! И мама ругается, и папа злится».
– А он что? – спрашивает у меня Ивашкин.
– Что-что… – передразнил я Сашку. – Он так на меня смотрит, прямо жалко… Особенно себя жалко! Секунда – и уже танки стоят наготове! Не будешь же в самый разгар битвы уходить. Несолидно.
– Вот нахал! – говорит Ивашкин. – И что? Никак не отпускает? Может, объясни ему как-то, мол, занят я до вечера.
– Да неудобно обидеть! Он ведь мой лучший друг!
– Да… – разочарованно сказал Ивашкин. – Мне казалось, что я твой лучший друг…
– Я когда-то тоже так думал, – горько вздохнул я. – А теперь получается, он.
– А может быть, ну его – этот компьютер! Выключи его из розетки, попроси маму, чтобы новые игры не покупала и за Интернет не платила, а мы лучше в футбол сыграем во дворе, как раньше…
– Думаешь, поможет? Надо попробовать, – нерешительно сказал я.
В нашей школе организовали кружок бальных танцев. Однажды к нам на урок физкультуры пришёл учитель по танцам – хореограф. Он и выбрал из всего класса в свой кружок меня и Ромашкина. Я, конечно, сильно обрадовалась. Это ведь так здорово – в длинном платье вальсировать по залу в паре с мальчиком! Только Ромашкин надулся и не захотел идти на бальные танцы.
– Ромочка, пожалуйста, один раз только сходим, и всё! – просила я. – А то ведь получается, у меня пары не будет. А я так хочу танцевать!
Но Рома упрямился, и мне пришлось пожаловаться его родителям!
– Ладно, Лампочкина! Твоя взяла! – согласился Ромашкин… Но только после того, как родители пригрозили ему, что не пустят больше на футбол, если он будет обижать девочек. – Завтра идём на твой балет! Только имей в виду – утром у нас игра! Так что после футбола…
И вот я утром взяла чешки, надела красивое платье и отправилась на футбольное поле за Ромашкиным.
– Эй, Лампочкина! – заприметив меня у забора, закричал Ромашкин. – У нас вратарь получил травму, а запасных игроков сегодня нет – постой немного на воротах!
– Не хочу я в бальном платье у ворот стоять! – обиделась я.
– Чем быстрее доиграем, тем быстрее танцевать пойдём! – пообещал Ромашкин.
И я согласилась! А дальше понеслось со всех сторон:
– Эй, Лампочкина, держи мяч!
– Выше прыгай…
– Да не оглядывайся назад!
– Лампочкина-а-а-а-а, пригнись!
– Лампочкина-а-а-а-а, лови-и-и-и!
Ну а потом:
– Кристинкааааа, ты молодееееец! Мы выиграли!
После футбола я своё платье еле отстирала от пыли… Да и чешки порвались…
Зато все мальчишки во дворе мне пожали руку, и вот уже неделю я вратарь нашей дворовой футбольной команды!
А бальные танцы? Ну, пожалуй, Ивашкина надо попробовать пригласить. Думаю, на свой кружок по шахматам он меня точно не потянет. Там я уже ему ничем не смогу помочь!
Во время урока русского языка открылась дверь, и в класс вошла завуч школы, а вслед за ней – светловолосая девочка. Пухленькая такая, розовощёкая, с огромными голубыми глазами.
– Знакомьтесь, – сказала завуч. – Это – Лена Хлебушкина. Она приехала из Рязани и теперь будет учиться вместе с вами.
Хлебушкина улыбалась, конечно же, всему классу, но мне почему-то казалось, что она улыбается только мне. И я почувствовал, что где-то в глубине меня, там, где находится сердце, зазвенели какие-то струны. Как-то папа говорил о струнах души. Наверное, они, эти струны, и зазвенели.
Новенькую посадили с Кельмановым, и она оказалась передо мной, только чуть-чуть наискосок. И стоило мне повернуть голову вправо – как взгляд натыкался на светлые косички с огромными белыми бантами. И каждый раз, когда я эти банты видел, во мне звенели эти струны. Струны души.
И тогда мне хотелось стать сильным, ловким, отважным. Ну почему во мне нет ничего особенного? Почему я не умею читать чужие мысли или передвигать взглядом предметы?
До сегодняшнего дня меня это не очень-то волновало, а теперь стало причиной для расстройства.
А потом я подумал о том, как было бы здорово, если бы Хлебушкина жила неподалёку от моего дома. И мы ходили бы вместе в школу и из школы.
А на большой перемене выяснилось, что нам с Хлебушкиной на самом деле по пути. Ура, ура, ура! Но потом я вспомнил, что Витьке-то, получается, тоже с ней по пути. И, как ни странно, я не очень этому обрадовался. Первый раз в жизни я пожалел о том, что мы с Витькой живём в соседних домах.
Все уроки мне не давала покоя мысль, что и Витька с нами пойдёт. Ведь он определённо что-нибудь да выкинет. А мне хотелось просто идти с Хлебушкиной, расспрашивать, что за город – Рязань, без выкидонов всяких.
Но потом я подумал, что переживаю зря – ну что можно выкинуть в тридцатиградусный мороз? – и успокоился.
Наконец, занятия закончились и мы втроём пошли домой.
– Как же у вас холодно, – говорит Хлебушкина. – У нас в Рязани таких морозов не бывает!
