Конечно, и Чекулаев и Ирина Сергеевна были, возможно, и правы, но стоило Федору вспомнить Аленино лицо, пристальную нежность ее взгляда, как слова счастья начинали игру в его душе; «милая» гналось за другими — «радость моя», «девочка синеглазая», «солнышко»… Они будто в салочки играли. И самое легкое и резвое среди них было: «люблю тебя»; оно то догоняло другие слова и мысли, то беспечно убегало от них, то настигало вновь… И ничего не мог он с собой поделать — сидел под мартовским солнцем на ящиках с суппортами и улыбался.
— Что, будущий бригадир, солнечные ванны принимаем? — проходя, окликнул его Василий Гаврилович.
Незначимость вопроса показалась сейчас Федору обидной, он молча спрыгнул на асфальт и пошел в цех впереди старшего мастера.
«Вот как занесся человек, — подумал Василий Гаврилович. — Эти медные трубы похвал и премий и не таким голову кружили…»
Обидно, что и просто пригрозить Полынову как следует нельзя, не только потому, что Федор физически очень силен и даже преданные Бабурину парни не решились бы к нему подступиться, но главным образом потому, что не было в этом смысла. Именно Полынова считал Василий Гаврилович носителем той силы, которая тащила всех к переменам. Однако признавать неодолимость этой силы Василий Гаврилович не желал хотя бы из гордости. И эта-то гордость, не говоря уж о чисто практическом расчете, заставляла его думать о борьбе и жаждать ее…
Он смотрел в широкую спину Федора со смешанным чувством глубокой неприязни и неутолимой зависти к его молодости, энергии…
«Погоди, — шептал он, вслед за Полыновым входя в цех. — Еще не вечер… Есть еще у нас козыри на руках…»
Где-то в середине лекции массивная дверь справа от кафедры приоткрылась, и Андрей, оторвавшись от конспекта, увидел такое знакомое, но в то же время чем-то чужеватое лицо.
Отец!
Ах, сколько он думал о нем эти два месяца, как страдал, тоскуя и боясь за него и за себя! И ни письма, ни телефонного звонка; а звонить первому было страшновато…
Лекцию слушал весь курс, и почти сто человек повернулись на звук открывшейся двери…
Отец! Кровь бросилась Андрею в лицо, и он встал, прежде чем, отыскав взглядом сына среди других, отец поманил его взмахом руки и улыбкой и преподаватель, недовольно кивнув, разрешил выйти. Хорошо, что Андрей сидел у прохода, и никто кажется, не видел его лица, когда он, наклонив голову, торопливо спускался по ступенькам амфитеатра… Как ни глупо, но первой мыслью было: отбежал от следствия и хочет, чтобы Андрей его спрятал.
Они пошли рядом по рекреации. На дубовом диване сидела молодая женщина, одетая со вкусом и модно, но слишком старательно со вкусом и модно… И кольца на ее пальцах, и серьги, и кулон, всего было много, так что Андрей невольно вгляделся: золото ли? В последнее время само сознание того, что у него много денег, заставляло его присматриваться к самым разнообразным вещам получалось что-то вроде игры в оценку стоимости вещи и целесообразности ее приобретения… Золото, похоже, было золотом, и камни, кажется, не искусственные, но женщина явно не имела никакого отношения к факультету, и Андрей не мог быть с ней знаком. Между тем он успел перехватить ее взгляд и ему показалось, она смотрела на него с отцом как на давних знакомых…
Он покосился на отца… Ах, вот! Эти-то пошли усики и делали его лицо чужим. Неужели отец относится к тому сорту недалеких и слабых людей, которые, попав в трудную ситуацию, надеются избежать ее, меняя суеверно внешность?..
— Случилось что-нибудь, папа? — спросил с стараясь быть спокойным.
— Все нормально! — бодро ответил отец. — А если и случилось, то только хорошее. Броня крепка и танки наши быстры! — Он обхватил его крепко за плечи и, дохнув вином, шепнул весело в самое ухо: — Пронесло! Нам надо с тобой поговорить, сказал он громко. — Хочешь, поедем, посидим где-нибудь?
— Рад бы, но у меня лекция, — ответил Андрей, ожесточаясь из-за его настроения, вспоминая все страхи за отца и за свое будущее. — Если хочешь, подожди у меня, я потом сразу зайду.
Он отдал отцу ключи от своей комнаты в общежитии и кивнул ему. Молодая женщина, на которую Андрей обратил внимание, едва он прошел, встала, и, обернувшись, он увидел, как она направилась к лифтам. И это ее покачивание бедрами и кольца и серьги на мгновение связались в его сознании с пошлыми усиками отца… Андрей вернулся в аудиторию, но ему уже трудно было сосредоточиться на том, что говорил лектор. Одно вертелось на уме: зачем приехал отец? И чем больше он размышлял, тем отчетливее понимал: отец приехал за деньгами…
