— Кто был с тобой? — спросил Гессен громко. — Кто еще был в замке? Отвечай!
— О чем ты говоришь?
Гессен наклонился над кроватью, схватил раненого пленника за шею и поднес пылающий факел к его лицу.
— Видишь этот ожог на моей физиономии? Я получил его, когда вытаскивал твою мать из огня. Хочешь себе такой же?
— Мне плевать, — отрезал Даймонд.
— Ах вот как… — Гессен сжал его шею пальцами. — Кто-то убил троих часовых на улице и разогнал наших лошадей из стойла. Тебе лучше рассказать, кто это сделал, иначе я сломаю тебе шею как цыпленку!
Даймонд хотел ответить что-нибудь дерзкое, но не сумел выдать ничего кроме жалкого стона — пальцы Гессена передавили ему горло точно клещи. Когда бледное лицо пленника вдруг раскраснелось от натуги, и он стал терять сознание, Гессен отпустил его и дал ему звонкую оплеуху.
— Будь ты в лучшем состоянии, я бы выжал из тебя все дерьмо, малец! Но не хочу портить праздник мастеру Шульцу, поэтому доставлю тебя к нему живым, чего бы мне это ни стоило!
Он вышел, хлопнув дверью. Даймонд отдышался и только после этого смог растянуть разбитые губы в слабой улыбке. Это был Патрик. Он пришел за ним.
Всю ночь люди Гессена провели без сна, а как только рассвело, принялись собираться в путь с недовольными выражениями на лицах. Большая часть их лошадей разбежалась, кто куда. Три трупа их товарищей висели на колодезной перекладине в центре деревни со сломанными шеями.
— Я же говорил, что на этих землях лежит проклятие! — причитал старый рыцарь графа, тыча пальцем в бронированную грудь Гессена. — Ты убил Арнольда и бросил его труп в болото, теперь его неупокоенная душа мстит нам! Нас всех перебьют, — старик разве что не плакал.
Гессен сморщил свой обрубок, который был у него вместо носа, и сплюнул от презрения.
— Будь ты одним из моих людей, я прямо сейчас подвесил бы тебя к этим бедолагам за трусость. Прекрати трястись от страха! Кто-то с нами играет, но ему не победить, если мы будем внимательны и осторожны.
Один из громил швейцарцев вышел из толпы и подошел к своему предводителю.
— А ведь старик прав. У нас всего три лошади, а путь лежит через плохо знакомую местность. До ближайшей деревни полдня пути. Если на нас опять нападут, скоро нас останется так мало, что мы уже не сможем защищаться. Нужно срочно покинуть это место и выйти на открытую местность, чтобы враги не могли действовать скрытно.
— Ты говоришь дело, — кивнул Гессен. — Поэтому нам нужно поскорее собраться и уходить отсюда. Свяжите пленника, бросьте его в телегу и подготовьте для меня лошадь. Я поеду налегке, остальные двинутся прямо за мной.
Дальнейший путь Даймонд проделал в повозке, на которую установили большую клетку, позаимствованную в деревушке. Пленник до сих пор был облачен в доспехи, запачканные запекшейся кровью — его и врагов. Стрела все еще торчала из груди, тело ломило от нарастающего жара. Начиналась лихорадка. Когда солнце встало в зените, Даймонд и вовсе стал терять сознание. Он облизал пересохшие губы и простонал что-то невнятное. Один из швейцарцев, лицо которого, несмотря на жару, было скрыто забралом шлема, догнал телегу и протянул пленнику мех с водой. Даймонд опустошил его наполовину, после чего вновь повалился на пол клетки и впал в забытье.
Он очнулся ближе к вечеру. Группа остановилась у деревни, на окраине которой расположилась небольшая часовня. Пастухи гнали скот с пастбищ, работающие в полях крестьяне возвращались по домам, чтобы доделать вечерние дела и готовиться к ужину.
Гессен слез с лошади и перебросился с одним из крестьян парочкой коротких фраз, затем дал своим людям знак идти к часовне.
— Покажите нашего пленника монахам. Говорят, там ему смогут помочь.
Несколько пар рук грубо стащили Даймонда с телеги и поволокли по земле. Его затуманенное зрение никак не могло остановиться на чем-то одном, перед глазами постоянно мелькали невнятные образы вооруженных людей Гессена, на размытом фоне их фигур четко выделялась черная линия древка стрелы, торчащей из груди.
Вскоре раздался звук открываемой двери и приглушенные старческие голоса монахов. Освещение внутри было слабым: пара факелов да огарок свечи на жесткой столешнице, куда солдаты уложили Даймонда.
— Мы позаботимся о нем, — произнес чей-то голос тихо. — Можете обождать снаружи. Ему нужен покой.
Шаги солдат удалились. Даймонд остался наедине с двумя монахами в рясах, лица которых были скрыты в полумраке. Один из них напоил его свежей колодезной водой, пока второй неумело снимал с него доспехи, начиная с ног.
— Осторожно, — голос монаха постарше звучал напряженно, когда он принялся за стрелу. — Рана вскроется, и у него пойдет кровь. Нужно будет быстро остановить ее, иначе он истечет до смерти.
Они потянули стрелу, и Даймонд громко закричал, чувствуя, будто из груди вынимают вовсе не стрелу, а его ребра. Кровь застучала в висках, он начал терять сознание, но священнослужитель влепил ему пощечину, от которой зазвенело в ушах.
— Все хорошо, сын мой, ты не первый мой пациент. Видит Бог, я никакой не лекарь, но справляюсь не хуже, чем один из них!
