Инквизитор схватил до сих пор стоящего на коленях аббата за бритую голову и сильно сжал ее пальцами.
— Гляди! Гляди, Август, что происходит с врагами Троицы!
Налитые кровью глаза старика обвели пустеющим взглядом весь зал. С уголка его рта текла струйка крови. Он поднял руки вверх, к своду часовни, украшенному фресками, и испустил дух, обмякнув и повалившись на ступени перед алтарем.
Якоб Шульц с отвращением сплюнул и вынул свой кинжал из мягкого тела священника.
— Где монахи? Позовите их. Велите им убрать здесь все. Месса окончена.
Аутодафе состоялось на удивление ясным и теплым осенним днем. Само небо даровало всем участникам хорошую погоду без ветра и туч. Горожане, столпившиеся на главной площади, с восторженными криками встречали процессию, возглавляемую инквизитором и епископом, за которыми следовали представители городских властей в лице бургомистра и судьи, одетых в черные мантии. Их семьи следовали за ними, торопясь занять передние места перед деревянным помостом, построенным специально для этого торжества.
Мужчины и женщины знатного рода, все без исключения, находились при параде, одетые в свои лучшие платья из дорогих тканей с опушенными мехом воротниками, кружевными фестонами на рукавах и карманах, изобилием золотых и серебряных пуговиц, а также других украшений, подчеркивающих их высокое положение. Вокруг представителей богатых семей образовалось плотное кольцо из отряда пикинеров, облаченных в блестящие латы и шлемы. Эти стражники являли собой живую изгородь, отделяющую простолюдинов от дворян.
Инквизитор Якоб Шульц забрался на помост, пристроившись у деревянных столбов, вокруг каждого из которых были разбросаны большие вязанки хвороста и дров, предназначенных для сожжения. На лице инквизитора играла непринужденная улыбка, а на его груди, сверкая и переливаясь чистым золотом и драгоценными камнями, висело внушительных размеров распятие. Во время происходящего богослужения он с довольным выражением лица оглядывал подготовленную для казни площадку, то и дело кивая кому-нибудь головой и потирая руки. Он ощущал особую гордость за проделанную работу. Гордость, которую не мог ощутить никто из присутствующих, включая даже самого судью, представляющего светские власти, которые являлись фактическими исполнителями этой казни.
Тем временем по окончанию торжественной службы, городская стража вывела на площадь вереницу осужденных, одетых в белое, закованных в цепи и путы. Они плелись на собственную казнь в молчаливом отчаянии. Их головы были низко опущены, подошвы босых ног шаркали по дороге. Толпа кричала, свистела и ругалась, бросая в бедолаг камни, и одновременно смеялась и веселилась в предвкушении интереснейшего зрелища. В толпе горожан можно было найти самую разношерстную компанию, среди которых особой шумностью выделялись торговцы и ремесленники, державшиеся особняком от бедных крестьян, одетых в грязное тряпье. Где-то промеж теми и другими пристроились женщины легкого поведения, которым, как и всем, волей-неволей пришлось принять участие в аутодафе, несмотря на страх оказаться следующими среди претенденток на обвинение в ворожбе или еще какой подобной ереси.
Даймонд и Ганс тоже находились в этой толпе. Они стояли в одном из первых рядов, рядом с группой монахов в рясах, среди которых бродили попрошайки, клянчащие подаяния. Даймонд сразу же бросил парочке из них по крейцеру, чтобы они поскорее отстали, а сам сосредоточил внимание на площади. Он уже давно разглядел необычную пару среди всех семнадцати насчитанных им осужденных: маленького мальчика и высокую длинноволосую женщину с гибкой фигурой. Они шли последними. Палач беспрестанно хлестал их плеткой, с причиной и без. Возможно, он получал от этого особое удовольствие или же просто стремился повысить зрелищность торжества.
— Это баронесса? — спросил Ганс.
— Она самая, — отозвался Даймонд, скрестив на груди руки. — И ее маленький сын.
Уставшая и изможденная пытками баронесса тем не менее сохранила свою красоту и благородство. По внешнему виду женщины никак нельзя было отнести ее к сословию крестьян, откуда баронесса происходила до женитьбы с бароном Орсини. Она ступала, гордо подняв голову, хотя по ее белым щекам катились слезы. Эти слезы лились не оттого, что она боялась смерти — за время, проведенное в городской тюрьме, ей приходилось выносить такие вещи, после которых она и так больше не хотела жить, — но из-за ее маленького сынишки, ее Альфреда… Чем он заслужил такую участь?
— Я понимаю, что приговор суда, несомненно, справедлив, но даже при этом не могу не испытывать сострадания к этому малышу! — прошептал Ганс, встав на носки, чтобы дотянуться до уха охотника.
