— Справедлив?! — Даймонд изумленно повел бровью, поражаясь наивности своего подопечного. — Ты верен ордену, но не будь таким глупым, Ганс! Начнем хотя бы с того, что на самом деле приговор суда был вынесен не самим судом, а нашим инквизитором Якобом Шульцем, а ты уже был свидетелем допросов с пристрастием, которые проводит инквизитор, дабы добиться признания в ереси. Думаю, мне не нужно объяснять тебе, что большинство этих бедняг провинились лишь в том, что родились на белый свет.
— Раз ты не согласен с приговором, почему ты не поговоришь с инквизитором? Он ценит и уважает тебя. Ты бы мог оказать на него влияние и заставить его бороться с настоящим злом, а не отправлять невинных людей на костер.
Даймонд покачал головой.
— Нет, тут ты не прав, друг мой! Перечить инквизитору — себе дороже. Если не хочешь, чтобы он записал тебя в ряды врагов инквизиции, то выполняй приказы четко и беспрекословно. А теперь посмотри-ка на баронессу и прекрати отвлекаться на разговоры.
Когда все осужденные поднялись на помост и оказались попарно привязаны к столбам, судья огласил приговоры, называя каждого из осужденных по именам и профессиям. Среди них были торговцы-воры, кузнецы-мужеложцы, крестьяне-двоеженцы и, наконец, убийцы и ведьмы из знатных семейств. Баронесса Анна Орсини была обвинена в целом списке ересей от супружеской неверности до ворожбы, в то время как маленький Альфред оказался объявлен ее первым помощником и сообщником, а раскопанные из фамильного склепа останки родителей барона были осуждены на сожжение посмертно. Их старые кости, завернутые в белые тряпки, водрузили на помост рядом с баронессой и ее сыном.
Анна Орсини не поверила в побег мужа, даже когда инквизитор предъявил ей письмо в суде. То, что было там написано, звучало полнейшим бредом, а вовсе не письменным признанием. Баронесса уловила фальшь уже со второй строки этого подделанного документа, заверенного нотариусом и одобренного судом, как не поддающееся сомнениям доказательство вины барона и его семьи в ереси. Еще тогда баронесса поняла, что все подстроено, ее муж, вероятнее всего, мертв, а надежды на спасение нет. Она без сомнений отдала бы все, что угодно, лишь бы сохранить жизнь своим детям. Она умоляла инквизитора и судью отпустить Альфреда, сразу признав все грехи, в которых ее обвиняли, только бы они пощадили ее сына, но Якоб Шульц был непреклонен. Ему не нужны были выжившие члены семьи барона. Он с самого начала хотел убить их всех.
Когда палач принялся за дело, мальчик заплакал и стал умолять пощадить его мать. Баронесса, тоже не сдержавшаяся, зарыдала от отчаяния, пытаясь убедить сына успокоиться.
— Я здесь, с тобой, Альфред! Не плачь. Скоро все закончится.
— Успокойся, Мария! — граф фон Шеленберг крепко сжал руку девушки, сидящей рядом с ним на скамье для почетных гостей. — Я говорил, что тебе не стоит ехать со мной!
Мария, одетая в черное траурное платье, без остановки рыдала и рвалась выскочить на площадку с помостом для казни, но граф, который удерживал ее с одной стороны, и его взрослый сын Кристоф — с другой, не пускали девушку, грозясь и вовсе приказать стражникам, чтобы те вывели ее до начала казни.
— Я должна попрощаться с ними! — произнесла девушка сквозь слезы. — Это моя мать и мой брат!
— Тебе не позволят и приблизиться к ним, Мария! — увещевал граф. — А возможно и вовсе схватят и отправят в тюрьму, просто из подозрения в пособничестве еретикам. Ты не представляешь, каких трудов мне стоило отговорить инквизитора допрашивать тебя! Успокойся и сиди на месте!
Когда Альфред зарыдал, Мария вскрикнула и вновь попыталась подняться с места. Она билась в истерике, вызывая недовольные взгляды остальных господ, сидящих по соседству с семьей графа. Они стали шумно обсуждать ее поведение и возмущенно просить перестать ее отвлекать людей от зрелища.
— Граф фон Шеленберг, укротите эту одержимую суку! — гневно вскрикнула одна из знатных женщин, приподняв свою грузную тушу со скамьи. — Иначе я позову стражников, и они сделают это сами!
— Прошу прощения, фрау Фульда! Она сейчас успокоится.
Тем временем епископ объявил о требовании церкви проявить милосердие к мальчику и задушить его перед сожжением, чтобы не заставлять ребенка мучиться. Судья дал свое согласие, и палач перешел к исполнению.
Палач был худым сгорбленным стариком с пустым взглядом безразличных глаз и ничего не выражающим лицом. С будничной неторопливостью он, будто выполняя ежедневную рутину, отвязал парнишку от столба и, поставив его на колени, накинул на его тонкую шею веревку. Мальчик пытался высвободиться, но крепкие руки палача оказались ему не по силам. Баронесса вопила во все горло, пока палач душил ее сына. Альфред забился в тщетных попытках поймать ртом воздух. Когда его глаза безмолвно уставились в небо, а язык вывалился изо рта, откуда потекла тоненькая струйка крови, палач завершил процедуру и вернул труп мальчика к столбу, накрепко привязав его той же веревкой, которой и выполнил приговор.
