— Здесь сквозит, как в склепе, — хрипло произнес охотник и направился к своему месту.
Когда Ганс и Даймонд устроились на своих местах, в зал торопливо влетели несколько понятых из послушников Троицы, парочка экспертов-богословов в белых одеяниях и врач с двумя ассистентами. Последними действующими лицами оказались палач со своим молодым помощником и сам подсудимый. Они вошли медленно. Барон был облачен в белую полупрозрачную тунику. Его руки и ноги были закованы в кандалы, железные цепи которых лязгали при каждом его нетвердом шаге. Этот лязг отдавался неприятным ощущением в зубах Ганса. Даймонд заметил, как юный послушник морщился, пока палач вел подсудимого на веревке, обмотанной вокруг шеи, словно тот был не человеком, а дворовой псиной.
— Итак, начнем! — наконец объявил инквизитор, не отрывая взора от листа пергамента, который зажал между пальцев. — Барон Альберто Орсини, встаньте на колени перед распятием и дайте клятву перед лицом Божьим и церковью, что обязуетесь говорить только правду, не лжесвидетельствовать, отвечать на любые вопросы прямо и правдиво, а также поведать священному трибуналу обо всех случаях ереси вашей, ваших близких либо знакомых.
Подсудимый поднял голову. Теперь Даймонд впервые сумел хорошо рассмотреть человека, которого самолично похитил по заказу ордена. Это был долговязый бородатый мужчина лет пятидесяти со знатными чертами лица, которые выглядели благородно, даже несмотря на то что его темные глаза потухли, а грязное лицо осунулось. За ночь заточения он, казалось, сумел смириться со своим положением и собрать последние остатки мужества в кулак. Он не повиновался словам инквизитора, так и не опустившись на колени.
— Встаньте на колени, подсудимый, — повторил инквизитор спокойно, наградив барона быстрым взглядом.
— Я не понимаю, почему я здесь и что вообще происходит! — голос барона окреп с тех пор, как он вопил, умоляя Даймонда отпустить его. — Какое право вы имели похищать меня посреди ночи прямо из моих владений? В чем меня вообще обвиняют?
— Вас обвиняют в том, что вы, барон, занимаетесь ересью. Правильно я понимаю, вы отказываетесь давать клятву? — выражение лица инквизитора не обещало ничего хорошего несмотря на то, что его голос оставался одинаково ровным и спокойным. — Обвиняемый отказывается давать присягу, запишите это в протокол…
— Нет! — кандалы вновь загремели, когда барон Орсини энергично бросился на колени, рискуя разбить их в кровь, поднял руку и сложил пальцы. — Я клянусь и Господь мне свидетель, что я никогда не занимался ересью, я честный христианин, следующий истинным путем, который проповедует наша церковь! И я не воспротивлюсь воле Господа, раз он решил провести меня через это испытание.
Якоб кивнул секретарю. Ганс с облегчением выдохнул. Если барон будет столь же уступчив и дальше, вполне возможно, что инквизитору даже не придется использовать это жуткое кресло для допросов в центре зала.
— Хорошо, — инквизитор поднялся с места и приблизился к обвиняемому, которому позволили встать. Он, наконец, оторвался от бумаг и теперь удосужился проявить интерес к своей жертве. — Правильно ли я вас понимаю, вы только что присягнули перед лицом Божьим и священным трибуналом…
— Да! Да! — не сдержался барон. — Я ведь дал клятву! Что вам еще надо?
— Отлично, отметить и это в протоколе! — во взгляде Якоба появилось выражение торжества и полной уверенности в себе. — Расскажите нам о себе, господин Орсини. Как вас занесло в наши края? Вы ведь итальянец, верно?
Подсудимый слабо кивнул, опустив глаза в пол, и начал говорить тихим голосом:
— Мои родители бежали из дома, когда я был еще ребенком. Мы прятались от врагов, желающих нашему роду смерти. Мы купили здесь землю и крестьян, работали вместе с ними, возводя то, что сейчас имеет моя семья.
— Ваши родители живы?
Орсини отрицательно покачал головой.
— Они умерли своей смертью?
— Все верно.
— А от каких таких врагов вы бежали? Правда, что вы бежали от священного суда инквизиции? Правда, что ваши родители были еретиками и надоумили вас заниматься ересью?
— Нет! — барон поднял руки к небу, а вернее, к затянутому паутиной и слоем пыли потолку темницы. — Мои родители были набожными людьми, добропорядочными христианами, они всегда были верны церкви!
Инквизитор загадочно улыбнулся. Ему явно нравилось развитие событий. Он играл со своей жертвой, подобно коту, лениво избивающему полудохлую мышь мягкими лапами. Он направлял слова барона в нужное ему русло, не забывая расставлять ловушки на каждом новом повороте. Даймонд разглядел это, хотя и не был искусен в подобного рода допросах.
— Хорошо, — Якоб прошелся по камере, держа пальцы у рта и обдумывая следующий шаг. Сделав круг по залу, попутно улыбнувшись Даймонду, сидящему в углу со сложенными на груди руками, инквизитор вернулся к жертве и продолжил:
— Расскажите нам о своей семье, господин Орсини.
При упоминании семьи в глазах барона появился страх, а голос его задрожал:
— У меня прекрасная жена… и двое детей… младшему сыну двенадцать, а дочери недавно исполнилось девятнадцать.
