Набу-дини-эпиша после того, как армия вышла из лагеря, еще какое-то время находился на валу около центральных ворот, надеясь понять, кто побеждает; но очень скоро убедившись, что из-за бури ничего разобрать невозможно, вернулся к себе в шатер.
Время от времени наместник посылал доверенного человека к начальнику внутренней стражи, чтобы узнать, не выведал ли он чего важного от арестованных караульных. Найти следы изменника, который провел в лагерь Скур-бел-дана, пока не удавалось.
Пытался себя хоть чем-то занять, подумал, не сходить ли к дочери. Но тут же вспомнил о дожде. Идти несколько кварталов по такой непогоде, только для того чтобы понянчить внука?
«Заболею еще, чего доброго. А какое тут лечение? Вино и наложницы».
И эта мысль ему вдруг понравилась.
Набу позвал своего кравчего. Поручил ему привести двух сирийских девушек, подать хорошего вина… Хоть так он забудет весь этот кошмар. О боги! Как же превосходно ему жилось в Ниневии при Син-аххе-рибе!
Воспользоваться наложницами и напиться не удалось: неожиданно явился начальник внутренней стражи, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: допрос дал результат, которого никто не ожидал. Набу-дини-эпиша выставил стражу за полог и немедленно обратился в слух.
— Нашли, — приглушенным голосом заговорил подчиненный. — Это был Тиглат, начальник третьего поста. Ночью из лагеря вышел Бэл-ушэзибу, царский астролог. Через два часа он вернулся. Да не один. Кто такой, Тиглат не понял, но перечить жрецу не посмел, и более того, дал в провожатые одного часового. Бэл-ушэзибу и его спутник вошли в шатер Аби-Рамы и оставались там около часа. Потом жрец и неизвестный побывали в скифском квартале, у Арианта. Потом пошли к воротам… Твоего ночного гостя, наместник, заметили и схватили случайно. У Бэл-ушэзибу слабый мочевой пузырь, вот он и бегает по малой надобности по сто раз на дню. А тут он отлучился…
У Набу-дини-эпиши от волнения пересохло в горле.
«Измена!» — вопила какая-то часть его сущности, но другая ее половина оказалась куда мудрее и сговорчивее: «А разве то, что ты скрыл от Арад-бел-ита встречу со Скур-бел-даном, не измена? Впору не голосить, как женщина на похоронах, а подумать о дочери и внуке. Сначала ушли скифы, а теперь царя предал и его зять. Это конец».
— Ты со мной? — наместник Ниневии пытливо посмотрел на начальника внутренней стражи.
Тот, по-видимому, уже просчитывал подобный исход дела.
— Да, мой господин… Лошади и люди готовы.
— А моя дочь? Внук? — встрепенулся Набу-дини-эпиша.
Начальник замялся:
— Караульные предупреждены, что мы едем проверить окрестности. Если с нами будут женщина и ребенок, неизвестно, как поведет себя Шер. Он ведь начальник караула. Возникнут ненужные расспросы.
— Да… да… ты прав, — забормотал Набу-дини-эпиша.
«Это ведь твоя кровь! Что ты делаешь?! — попыталась образумить та его половина, которой была присуща смелость, но мудрая нашла отговорку: — Спасайся сам! Дети, внуки — все еще у тебя будет. Ты еще не стар. Или у тебя две жизни?!»
— Выезжаем немедленно.
Едва начало смеркаться, Набу-шур-уцур с десятком конных воинов отправился к Аби-Раме. Фланги армии Арад-бел-ита к этому времени настолько прижались к центру, что управлять ими отдельно от остальной армии было уже бессмысленно. Ни дождь, ни военный гений, ни даже удача больше не могли скрыть от Гульята и его полководцев малочисленность атакующих. Однако непогода сковывала инициативу, а отчаяние вынуждало Арад-бел-ита рисковать: снимать в спешном порядке какие-то отряды с одного участка и перебрасывать на другой — и только это пока позволяло держаться. Да еще оставалась надежда: три тысячи воинов царского полка Ашшур-ахи-кара стянули на себя почти все силы, что были у Гульята, — двадцать с лишним тысяч человек, и внезапный удар Аби-Рамы, его десятитысячного отряда по вражескому тылу мог в одночасье переломить ход сражения.
Набу-шур-уцур прошел оврагом до самой воды, затем двинулся вдоль берега реки, пока не наткнулся на отряд из полусотни аконтистов с лучниками. Возглавлявший отряд сотник погиб, а новый командир, до этого служивший всего лишь десятником, был неопытен. Отбившись от основных сил, заблудившись, они бродили так уже больше часа и почему-то приняли Набу-шур-уцура с его людьми за союзников.
— Мы из армии Набу-Ли, кисир рабсака Ниниба; а вы кто? — спросил десятник.
Окажись здесь кто-то другой, он, может, и растерялся бы, но Набу-шур-уцур знал почти всю свиту Набу-Ли наперечет: кто чем дышит и как воюет, и поэтому назвал имя его кравчего, человека очень влиятельного, но в то же время незаметного. Вряд ли в армии его вообще кто-то видел, зато все точно слышали.
Знакомое имя успокоило десятника, и он бесстрашно приблизился к группе всадников.
— Что вы здесь делаете? Неужто от смерти прячетесь? — насмешливо и грубо спросил его «кравчий».
В ответ послышались неуверенные оправдания:
— Заблудились. Как слепые котята… А бежать мы и не думали.
— С нами пойдете! — приказал Набу-шур-уцур. — А я потом скажу рабсаку Нинибу, кого ты охранял в этом бою.
