– Хочу, но мне нельзя выходить из комнаты.
– Со мной – можно. Надевайте чаруш, берите портреты Иштара и идём.
Галисия вскочила:
– К нему?
– Нет, – сказала Малика, пытаясь сохранить спокойствие, но услышала в своём голосе жестяные нотки.
– Рисунки в спальне. Тебе придётся подождать, пока я приму ванну.
– К чёрту ванну.
Хохотнув, Галисия скрылась за дверями. Через десять минут появилась, сжимая в одной руке альбомные листы, свёрнутые в рулончик, в другой – чаруш. Удивительно, но за это время дворянка успела сменить платье, уложить волосы и подвести глаза. Всё-таки она собралась к Иштару…
Вскоре служанка, ожидавшая шабиру в коридоре, провела Малику и Галисию до комнаты Фейхель.
– Как мне себя вести? – спросила Галисия, глядя на бронзовую ручку в виде полумесяца.
– Не снимай чаруш. Это им не понравится, – сказала Малика и толкнула двери.
Отложив документы, мать-хранительница отодвинулась от столика вместе с креслом и поприветствовала гостей быстрым движением руки: ко лбу, к сердцу и вперёд, вверх ладонью.
– Мама Иштара… – пробормотала Галисия.
Поправив на коленях плед, Фейхель слегка склонила голову к плечу:
– Эльямин, это кто?
Малика не успела ответить.
– Меня зовут Галисия. А тебя как зовут?
– Тебе дали имя, чтобы Всевышний смог призвать тебя из толпы, а не для того, чтобы ты чесала языком, – проворчала Фейхель. – И с чего ты взяла, что я мать хазира?
– Он похож на тебя.
– Такой же старый?
– Такой же красивый. – Приблизившись к старухе, Галисия положила ей на колени стопку рисунков. – Посмотри.
Фейхель с недоверчивым видом взяла верхний лист:
– Это он?
– Да. Ты никогда его не видела?
– Нет.
– Даже на фотографии не видела?
– Ракшады не фотографируются.
– Почему?
– Фотография крадёт частичку души человека.
– Какой ужас…
– По фотографии можно наслать на человека болезнь и даже смерть, – сказала Фейхель, рассматривая рисунки.
– Больше не буду фотографироваться, – пробормотала Галисия и, усевшись на подушку возле ног старухи, вытащила из стопки один из портеров Иштара. – Здесь он вышел лучше всего.
Прищурившись, Фейхель поднесла рисунок к глазам, покрутила так и этак. Наконец положила на колени:
– Ничего от отца.
– Я же говорю: он твоя копия.
– А ты неплохо рисуешь.
– Где Самааш? – поинтересовалась Малика.
– Спит, – сказала Фейхель и принялась перебирать листы. – Можно какой-то оставить?
– Бери все, – ответила Галисия. – Я ещё нарисую.
– Она в порядке? – вновь спросила Малика.
– Пока – да.
– Что значит «пока»?
Фейхель протянула Галисии стопку:
– Спрячь в стол.
– Фейхель? – произнесла Малика громко.
– Скоро её отправят к мужу.
– Кто так решил?
– Жена должна рожать в доме мужа. Иначе отец не признает ребёнка.
– Бред!
– О ком вы говорите? – поинтересовалась Галисия, задвинув ящик в стол.
– Таков закон, Эльямин. Иштар ни за что его не отменит.
– И ты её отдашь?
– А кто меня спросит?
Малика на цыпочках пересекла ванную и посмотрела в щёлку приоткрытой двери в спальню. Самааш лежала на кровати лицом к стене и обводила пальчиком гибкое деревце, изображённое на обоях. Пальчик на секунду замер, сполз вниз. Рука потянулась к чаруш, наброшенной на деревянное изголовье.
– Я не думала подглядывать, – сказала Малика, толкнув двери. – Я боялась тебя разбудить. Прости.
– Шабира… – промолвила Самааш и, усевшись на край кровати, отточенным движением надела чаруш и защёлкнула на шее зажим.
– Когда тебе рожать, милая?
– Через двадцать три дня.
– Тебя осматривал врач?
– Нет.
– Фейхель! – крикнула Малика, повернувшись к открытому дверному проёму передней комнаты.
Послышались скрип кресла и шаркающие шаги.
– От тебя сегодня столько шума…
– Почему ты не вызвала к ней врача?
Появившись в поле зрения, Фейхель уперлась рукой в дверной косяк:
– А никто не придёт.
– Почему?
– Здесь сестра Иштара? – спросила Галисия, возникнув за спиной старухи.
– Если ребёнок сильный и здоровый, он родится без чьей-либо помощи, – сказала Фейхель. – Ракшаде не нужны больные и слабые.
– Ты что такое говоришь? – возмутилась Малика, чувствуя, как по венам распространяется огонь.
– Какая дикость! – промолвила Галисия. Обойдя старуху, пересекла ванную и заглянула в спальню. – А душно-то как.
Малика боролась с желанием влететь в комнату, схватить стул и разбить окно, сдёрнуть с головы беременной женщины тряпку и снять с неё тесное платье. Даже перенесла ногу через порог… и сделала шаг назад. Этак она никогда не уедет из Ракшады. Погрязнет в бесконечной войне, сгорит и погаснет как остывший уголёк. Пора махнуть на всё рукой, подавить внутренний бунт и подумать о себе.
Самааш упёрлась руками в край перины и с трудом встала. После бессонной ночи раскалывалась голова. И сильно болела спина. Самааш даже слышала, как трещат кости. Ребёнку явно не хватало места, и казалось, что желудок и печень превратились в лепёшку. Беременность протекала тяжелее, чем предыдущие. Трёх детей муж «выбил» брусками мыла, сложенными в наволочку, а этот малыш цеплялся за жизнь, высасывая из матери все жизненные соки.
– Отдыхай, Самааш, – сказала Малика. – Потом поговорим.
Но сестра Иштара, качнув головой, неровной походкой вышла из спальни.
