Женщины разместились в передней комнате. Поглядывая на Самааш, Малика понимала, что та встала с постели из-за уважения к гостьям. Посматривая на Фейхель, радовалась, что старуха не видит злости в её глазах. И уговаривала себя не вмешиваться в ход безжалостных событий.
Разговор не клеился, и Галисия взяла инициативу на себя.
– Кого ждёшь: мальчика или девочку?
Самааш пожала плечами.
– Живот острый – значит, будет мальчик, – произнесла Фейхель.
– Девочка, – проговорила Малика и отвернулась к окну, коря себя за несдержанность. Если спросят: почему она так решила – она не сможет объяснить.
– Имя придумала? – поинтересовалась Галисия.
– Имена дают отцы, – сказала Фейхель.
– Несправедливо… – пробормотала Галисия. – Почему ты ушла из дома?
– Мы не обсуждаем семейные дела с чужими, – вновь подала голос Фейхель.
– Я не чужая. Я подруга шабиры. И вообще-то я разговариваю с Самааш.
– Тебе не мешало бы выучить наши правила.
Покосившись на Малику, Галисия недовольно повела плечиком:
– Её муж плохой человек?
– Бог обязывает любить мужа, – ответила Фейхель, – а плохой он или хороший – не нам судить.
– А кому?
– Богу.
Выбравшись из креслица, Галисия приблизилась к Самааш и опустилась перед ней на корточки:
– Он тебя обидел? Да? Беременных женщин нельзя обижать. Когда-то я была в монастыре, и там говорили, что таких людей Бог наказывает. Скажи своему мужу, чтобы следил за словами. Всё, что он скажет тебе плохое, к нему и вернётся. А может, ты чересчур строга к нему? Может, он не хотел тебя обидеть, а тебе показалось. Я слышала, что беременные реагируют на всё слишком остро.
Помедлив, Самааш щёлкнула замком на зажиме и сняла чаруш. Отшатнувшись, Галисия с трудом удержала равновесие.
– Закрой лицо! – приказала Фейхель.
– Дай ей вздохнуть вольно! – осекла Малика.
– Ничего-ничего, это всё заживёт, – промолвила Галисия, рассматривая лопнувшие губы и разбитый нос Самааш. – Я как-то свалилась с садовой лестницы, всё лицо счесала, и ничего, как новая монетка. Я бы сняла чаруш и показала тебе, но твоей маме не понравится. Сильно болит?
Самааш отрицательно покачала головой.
– Тут кровь засохла. Можно я вытру? Я осторожно.
Самааш кивнула.
Галисия ринулась в ванную и через минуту вернулась с влажным полотенцем.
– Знаешь, что я сделаю? Я продам свои украшения, куплю дом и заберу тебя. Я всегда мечтала о сестре. Ты будешь моей сестрой? – говорила она, бережно прикладывая уголок полотенца к щеке Самааш. – Тебе не нужен такой муж, а ребёнку не нужен такой отец. Мы сами справимся. У меня много украшений. На еду и одежду хватит.
Перекинув полотенце через плечо, подбежала к столику, вытащила из ящика рисунки и дала их Самааш:
– Это твой брат. Я напишу ему письмо и попрошу помочь нам с покупкой дома. Он не откажет. Он на самом деле очень добрый. – Робко погладила женщину по волосам, заплетённым в тугие косички. – Твоя мама будет приходить к нам в гости, и мы по очереди будем петь колыбельные. Я знаю много колыбельных, правда, на другом языке. Мне их пела бабушка. Знаешь, какая у меня была бабушка? Не бабушка, а песня. Я переведу тексты на шайдир, чтобы вы понимали, о чём я пою.
Галисия говорила и говорила милые глупости, будто боялась, что умолкнет и мечта растает. Малика наблюдала за Фейхель. Из-под пледа выпирали острые колени. Руки, сжимающие подлокотники кресла, еле заметно подрагивали. Тягучий взгляд прилип к Галисии. Так смотрят на чудную бабочку и раздумывают, как с ней поступить: пришпилить иголкой к стене или посадить в банку.
– Мы же никуда не торопимся? – обратилась Галисия к Малике.
– Нет.
– Можно я схожу с твоей служанкой в свою комнату? Возьму альбом и карандаши.
Малика кивнула и, когда за Галисией закрылась дверь, направила взгляд на Самааш:
– Где твой муж?
– Не знаю.
– Но он жив?
– Когда я садилась в паланкин, слышала его голос в саду.
– Иштара не видела?
– Нет. Ко мне пришла женщина, показала на своей ладони печать хазира и попросила снять чаруш и платье. До платья дело не дошло. Потом она ушла. Вернулась на следующий день и вывела меня из дома.
Малика повернулась к Фейхель:
– Ей бы на солнце. Раны быстрее заживут.
– На крыше есть площадка для сушки белья. Она туда не поднимется.
– Я попрошу дать нам носилки.
– Там винтовая лестница, – сказала Фейхель и, немного помолчав, произнесла: – Она всегда такая?
Малика кивнула, хотя её удивила чуткость Галисии.
– Щебетуха, – проворчала Фейхель, но в голосе проскользнули тёплые нотки. – Мужчины не любят, когда женщины говорят. Может, поэтому Иштар передумал на ней жениться?
– Голос женщины его не пугает.
– Я не говорила, что он чего-то боится. Если мужчина будет слушать женщину, он перестанет слышать Бога.
– Это Бог посоветовал Марошу избивать твою дочь?
– Может, Богу понадобилась душа нерождённого ребёнка. Мы же этого не знаем.
– Тогда я правильно сделала, что от него отвернулась, – ответила Малика и заметила, как Самааш изменилась в лице.
Фейхель не успела ответить: пришла Галисия. Умостившись в ногах Самааш, принялась рисовать бабочек с человеческими тельцами, цветы с пухленькими губками, птиц с потешными глазками.
