Брусчатка улицы Суворова выводила прямиком к собору святого Владимира, но я по пути подошёл к Петропавловской церкви. Точнее, я стоял перед Домом культуры, но знал, что на самом деле это здание — собор с древней и богатой историей, построенный по заказу адмирала Лазарева. Архитектура собора выполнена в стиле афинских храмов с белой колоннадой. Если бы здесь проходили богослужения, я бы обязательно пришёл — душа этого храма имела норов косматый и разрушительный, несмотря на белоснежный облик. Ещё год назад перед Петропавловской церковью стоял обветшалый памятник Максиму Горькому: без головы, но с шляпой в руке. Устрашающий булгаковский сюжет недавно убрали, но я хорошо помнил безголовый ужас в скверике и не сомневался: голову статуе советского писателя снёс дух собора.
Наконец, я подошёл к храму св. Владимира, который выглядел бывалым ветераном — его стены были изрешечены пулями и осколками времён войны. Здесь, у тёмных колонн, за тяжёлой дверью, обитой железом, ко мне всегда приходило спокойствие. Богослужение недавно закончилось, но у алтаря стоял священник и беседовал с прихожанкой. Когда женщина отошла в сторону, я приблизился к священнику:
— Отче, я могу поговорить с вами? Со мной происходят нехорошие вещи.
— Юноша, в такой ситуации нужно выдержать пост, покаяться и исповедаться, сразу станет легче.
— Отче, я слышу голоса в своей голове, и они проклинают Бога, святых. Что мне делать, я очень боюсь.
Священник странно посмотрел на меня, перекрестил и сказал тихо:
— Я ответил тебе, что надо делать. Молись.
Он пересёк большими шагами зал храма и вышел на улицу. Из углов тянуло сыростью, свечки потрескивали и гасли на сквозняке. Я постоял немного и вышел вслед за священником.
На следующий день наш классный руководитель объявила, что завтра в рамках изучения курса русской литературы девятнадцатого века в кинотеатре «Дружба» нам покажут две серии кинофильма Сергея Бондарчука «Война и мир», а следующие две серии — в среду. А я вдруг подумал, что «Дружба» — бывший католический костёл. Может, в этом здании есть необходимые мне эманации?
Кинозал заполнили десятиклассники. Звук батальных сцен стал почти неслышным — в зале стоял хохот, крик, лай, вой. С верхних рядов под сиденьями пускали вниз стеклянные бутылки, в воздухе проносились бумажные самолётики и жевательные резинки, скатанные в шарики. Когда повествование дошло до воспоминания князя Андрея о купании солдат в реке и мужчины на экране разделись догола, группа школьников слева от меня начала скандировать хором: «Педик, вспоминает! Педик, вспоминает!». Я не мог больше сидеть в зале, чувствуя себя изгоем, и кое-как выбрался из зала, пробежав мимо бледных билетёрш. Как будто обычный мир, в котором я как-то существовал до этого времени, выдавливал меня из своих привычных тёплых дней навстречу гималайским ландшафтам, по которым, не касаясь ступнями ледников, разгуливали махатмы с бездонными глазами.
Утром субботы я проснулся в неожиданно прекрасном расположении духа. Солнечный луч, пройдя через занавеску, ласкал собрание сочинений Грина на книжной полке, потом соскользнул на стопку аудиокассет. Подойдя к окну, я глянул на утреннюю бухту и с удивлением подумал:
— Чёрт возьми, все гадкие мысли пропали, моя голова — чистая.
И, словно в ответ на мою радость, я услышал откуда-то сверху хохот:
— Мория — затраханный гей!
Я задохнулся и сел на кровать. Уринова рассказывала, что оккультное общество «Сообразительный» собирается по воскресеньям в библиотеке недалеко от Детского городка. Я должен пойти туда завтра, иначе сойду с ума.
На следующее утро я уже уверенно шёл по ухоженной улочке между двухэтажных домиков, разыскивая детскую библиотеку. Было по-декабрьски тепло, под бордюрами растянулись толстые коты. На лоджии одного из двухэтажных домов я краем глаза заметил девушку и оторопел: она была совершенно голой. Ничуть не стесняясь, красавица развешивала внутри лоджии разноцветные трусики, стоя ко мне спиной. Мне захотелось прыгнуть в кусты и не дыша рассматривать круглую загорелую попку. Но, как пьяный, я сделал шаг вперёд, потом ещё один шаг: «Вадик, ты же знаешь — это дракон порога. Он отвлекает тебя, чтобы ты не сделал шаг к духовному, к высокому. Шамбала зовёт».
И с этой мыслью, очутившись вдруг на пороге библиотеки, я с силой толкнул дверь.
Мы с Гришей стоим на балконе симферопольской хрущёвки и курим. Начались февральские окна: ночью выпал снег, а в одиннадцать утра он уже тает, с крыши течёт, с хрустом падают сосульки. Выглядываешь из окна, подставляешь щёки солнечному свету — ласковому, уже совсем весеннему, получаешь порцию капель за ворот джинсовой рубашки, ёжишься. Крымский февраль всегда врёт, нашёптывая про скорую весну: настоящие холода всегда приходят в марте, с метелями, десятиградусными морозами, ледяной крошкой в лицо, и цветущие абрикосы стоят, припорошённые снегом.
