Мой маленький детский мир эльфов и троллей, богов и богинь, Етунов и существ вновь отворил для меня свои двери. Вновь попала я плен очарования ундин и валькирий, вновь заглянула в глаза свирепому Ермунганду, родному брату Хель, и приветствовала великого Одина. По сути, язычество во всей полноте своей процветает и сегодня: его лишь перевели из области религии в область общественной жизни. Кем же, как не верховным богом является в наши дни любой правитель или первый министр? А его окружение? Не боги ли все эти люди, каждый в своей области, будь то сельское хозяйство, экономика или культура, подсобляющие в своих вотчинах главному божеству, подобно богу огня, урожая или чувственной поэзии в прошлом? По сути, монотеизм нашего сегодняшнего общества – не что иное, как взваливание на одного функций многих, что весьма несправедливо. А вообще, Бог и религия не имеют друг с другом ничего общего. Бог живет в душе, религия же звенит серебром и золотом в карманах церкви и ее служителей.
Никогда я не скажу этого вслух…
Да, и самое главное! Возле моего камня у реки нашла золотой медальон на цепи, стоящий, должно быть, кучу денег… Нашла совершенно случайно, споткнувшись и, падая, несколько вскрыв дерн. Судя по внешнему виду, медальон очень старый, так как золото совсем потускнело и покрылось зелеными пятнами. Тем больше было мое удивление, когда, случайно нажав на потайной замок, я обнаружила внутри портрет Роберта! Видимо, он потерял его уже давно, проводя время здесь с Ангеликой (от этой мысли меня снова покоробило). Я решила не говорить ему об этом, но показать находку лишь Гудрун, сказав, что Роберт сам подарил мне его… Что поделать – гнусность моих повадок происходит от любви…
Порой мне кажется, что во мне живут два человека: Один показывает мне радугу после летнего дождя, поднявшуюся над лесом, заставляет удивляться волшебным сказкам и ежедневным чудесам природы, любит близких и ищет дружбы, он – моя светлая сторона. Другой же ненавидит окружающих, не терпит радости и искренности, развратничает, сквернословит и подличает, он плюет в лицо нравственности и злорадствует чужой боли, он зубаст и нет оков, способных сдержать его злобу.
Им тесно вместе и они стремятся перегрызть друг другу глотки, но оба они – это Я.
9 Июня 1828
Мне все же удалось немного растормошить Ангелику. Вчера она даже ездила с визитом к своей старой подруге – некой Крефельд, с которой не встречалась вот уже несколько месяцев. Вернулась, как мне показалось, довольной, ужинать отказалась, сказав, что не голодна и напевала что-то себе под нос до самой темноты, когда было пора отправляться спать. Как ни странно, затворничество и избегание солнца пошло ей на пользу – она даже похудела немного, а лицо приобрело несколько матовый оттенок, хотя, конечно, до моей бледности ей далеко. Папа шутит, что я "аристократка", но я рада, что ею не являюсь: мне кажатся – вся эта аристократическая чопорность и напыщенность Ангелики призвана лишь скрывать природное скудоумие и никчемность, обусловленные, прежде всего, продолжающимся вырождением аристократов как вида. Да и чего еще можно ожидать, когда кровосмешение внутри семей давно стало нормой и капля " чужой" крови в жилах воспринимается с ужасом?
Всем известно, что старый Роббинс разводит свиней. Надо сказать, свиньям живется у него так вольготно, что поневоле позавидуешь: корм отменный и никакого стеснения в свободе – носятся целым стадом по лугам да жрут бесконечно – что может быть лучше для свиней? Научатся вот еще отдавать визиты друг другу – и вовсе райская жизнь настанет. Так вот, роббинсовские свиньи не блюдут, натурально, никакой селекции – кто кому сын, дочь или двоюродный дядя – свиньям вряд ли известно. В стаде уже давно все друг другу родня. Через это порода, понятно, теряет в качестве – свиньи становятся все меньше и меньше в размерах, а отдельные особи так и вовсе слезы жалости вызывают. И вот, наконец, приходит момент и рождается такое чудовище, что описать невозможно – вместо глаз бельма, подернутые склизкой пленкой, кривые клыки до ушей и щетина дюймов в десять, жесткая, как проволока и вонючая. Порой пары лап недостает выродку или третий глаз где-нибудь на затылке проглядывает. Одним словом – загляденье! Убьет Роббинс это чудо лопатой и отбросит в сторону, где оно и сгниет, если собаки жрать побрезгуют. Нет, не хочу я в аристократию!
