Несмотря на то, что сегодня первый день большого религиозного праздника и вчера большинство людей были заняты приготовлениями к нему, папа не стал делать исключения из собственных правил и собрал очередной субботний бал, которые, с течением времени, все больше напоминают мне откровенные бордельные оргии. Я, разумеется, не против, но некоторые особы, такие как моя сестрица, своими негодующими истериками встали уже поперек горла. Но ведь никто никого не неволит: хочешь – танцуй, хочешь – просто ешь и пей, хочешь, запрись в своей комнате и не кажи оттуда носа, что Ангелика всегда и делает. Не понимаю, чем она недовольна? Ревновать мужа уже безнадежно поздно, изображать морально устойчивую особу – тем более, так что же тогда? По моему мнению, все это просто проявление ее дурной, склочной натуры и неудовлетворенности жизнью как таковой, которую она не умеет скрыть, в отличие от большинства из нас. По-своему она мне дорога и мельхиоровое колечко, подаренное мне ею за молчание семь лет назад, я храню до сих пор в маленькой шкатулке на крыше, и мне неприятно видеть, как она буквально деградирует под давлением собственных предрассудков и страхов. К тому же, сестра делается все более подозрительной, хотя мы с Робертом прилагаем все усилия, чтобы убедить ее в его любви и не причинять мучений. Но с каждым днем это становится все более трудным и, боюсь, когда-то настанет момент и вся интрига выйдет на свет божий, и тогда, думается мне, произойдет что-то наподобие армаггедона. Когда я говорю об этом с Робертом во время наших встреч, он лишь улыбается и молчит – похоже, его это совсем не беспокоит. Да и я, пожалуй, понапрасну накручиваю себя – до сих пор мне удавалось найти выход из всех неприятных ситуаций и эта не будет исключением.
Вчера ночью одна из тех служанок, что папа нанимает в деревне по субботам, потому что нашим девкам, натурально, не справиться без помощниц с таким наплывом гостей, застала нас с Робертом на берегу в тот самый момент, когда мы неспеша подходили к кульминации на нашем излюбленном камне, выбранным им еще для встреч с Ангеликой. Деваться было некуда и я, решив не дергаться по столь ничтожному поводу, предложила девчонке присоединиться к развлечению. До сих пор смеюсь, вспоминая ее соловелые глаза и то, как она тупо махала головой, забыв остановиться. Тогда я поставила ее в известность, что убью ее и зарою прямо здесь, у забора, если она посмеет хоть словом обмолвиться об увиденном в доме или в деревне. Она, поспешно закивав в знак того, что поняла мою мысль, убралась прочь. Роберт хохотал как сумасшедший. Он спросил меня, действительно ли я позволила бы служанке присоединиться к нам, на что я ответила, что скорее уничтожу всех баб на свете, выжгу их лица кислотой, а души кошмарами, чем позволю отнять у меня его – мою вечную любовь. Он расстрогался, приняв мои слова за свидетельство страсти, и долго осыпал поцелуями мои глаза, лицо и шею. Он определенно чего-то недопонимает…
1 Июня 1828 года
Сегодня все утро провела в библиотеке, роясь в книгах и, как всегда, не зная, какую предпочесть. Отчаявшись выбрать что-то по душе, я занялась излюбленной темой – северной мифологией. Напрасно современность отвергает глубину и серьезность древних преданий – в них истинная наука жизни и именно оттуда выросло древо сегодняшней культуры, правда,в последнее время чрезмерно и уродливо разветвившееся.
С удивлением и радостью обнаружила на полке мою старую тетрадь с сочинением более чем двухлетней давности, про которое я давно забыла. Как она попала сюда? Должно быть, я сама, ведомая застенчивостью начинающего художника, сунула ее между старых книг, подальше от любопытных глаз. С удовольствием перечитала историю несчастной Кеслы, порывающейся избавить любимого от вечных мук. Смеялась до слез от умиления собственной детской непосредственностью и верой во что-то светлое. Да… Годы не щадят нас, гораздо быстрее, чем физическое здоровье и внешнюю привлекательность, забирая способность непредвзято смотреть на жизнь и видеть в ней что-то помимо уродливых гримасс и сквозящей во всем обреченности. Помню, что собиралась писать продолжение этой повести и даже продумала ее фабулу, но лучше оставить все как есть, занеся содержимое тетради в скрижали памяти как неоценимый опыт.
