С тех пор, как я свершал свой моцион в одиночку, прелести в нем заметно поубавилось, тем более, что каждый куст, каждый камень на дороге напоминали мне о ней – о той, которую я потерял безвозвратно в результате одной из шуток судьбы. Я мог бы, конечно, пригласить прогуляться кого-нибудь другого в попытке избежать тягучей как мед скуки, переходящей порой в отчаяние, но любой эрзац выглядел бы просто нелепой насмешкой, как если бы вы сменили красавца-"Мерседеса" на какую-нибудь французскую марку. Да и, кроме того, не многие жители маялись бездельем в утро буднего дня, горя желанием разделить мое мрачное общество.
Но сегодня все было иначе – я не был ни мрачным, ни хмурым, ни занудным, да и в постороннем присутствии не нуждался. Я просто вышагивал, едва ли не вприпрыжку, по проселочной дороге, ведущей мимо полей вкруг деревни, размахивал зонтом, рискуя взлететь и напевал дикое попурри из спонтанно вспоминавшихся песен. Определенной цели моя прогулка не имела и я не был сегодня, вопреки обыкновению, склонен к вязким раздумьям и мудрствованиям, но был просто счастлив и надеялся, что в течение дня узнаю тому причину. Конечной же станцией моего моциона неизменно был, как долго и в каких далях бы я не бродил, бар при гостинице моего приятеля Патрика, где, как я знал, для меня всегда найдется горячая еда и пара кружек горького пива вкупе с обществом веселых разгильдяев и прожигателей жизни, являвшихся иногда единственным свидетельством того, что эта самая жизнь не остановилась, словно сердце престарелого бродяги.
Вообще же, по моим наблюдениям и к моей искренней радости, люди в этих краях стремились жить нормальной жизнью и жили ею. Они любили друг друга, рожали детей, ссорились и мирились, смеялись и плакали – они были настоящими и им чужды были вычурность и снобизм, столь характерные для "развитого" общества. Гнев здесь был гневом, веселье – весельем, и, если человек при встрече дружески хлопал тебя по плечу, то можно было быть уверенным, что он и в самом деле рад тебя видеть. Все это представляло разительный контраст с тем миром, в котором я вырос и жил до приезда сюда, миром, где выражение эмоций считается верхом невоспитанности, напускная любезность искоренила последние проблески искренности, а наличие детей расценивается как признак слабоумия родителей.
Едва я переступил порог бара, Патрик кинулся ко мне навстречу и протянул письмо, доложив, что оно пришло со вчерашней почтой и дожидается меня уже почти сутки, ибо я не явился ни на обед, ни на ужин. Попросив принести мне что-нибудь поесть и выпить, я не спеша занял свое обычное место и, устроившись поудобней, распечатал конверт, по штемпелю на котором я уже знал, что на сей раз ожидания мои оправдались и письмо написано моим знакомым-адвокатом, которого я просил выяснить для меня некоторые подробности оносительно Кристианы, до сих пор так и не удосужившейся показаться мне на глаза для личного знакомства. Приятель был, как всегда, несколько витиеват в изложении информации, что присуще людям его профессии, но, опуская формальные вопросы о здоровье, делах и тому подобном, что мне в нем очень нравилось, сразу "брал быка за рога". Вот это письмо:
