И нахмурился. Оглянулся через плечо, но тень злая расползлась, растворилась. А стоило служителю лицо отвернуть, снова наливаться чернотой стала. Даже глаза красные уже виднеются. Плохо дело, значит. Эта тварь злобу и жажду мести как запах чует, манят они ее, как стервятника — падаль. Из самой преисподни унюхают, приползут за желанной добычей, за плечом встанут и начнут нашептывать, мысли злые множить. И прогнать такую с каждым днем все сложнее. Больше злости — и тварь сильнее становится. Пока не погубит. А там и сам Шайтас за душой явится.
Я вздохнула и подсела ближе, откинула косу на спину. Положила ладонь на руку служителя, что клинок сжимала. И улыбнулась. Не уверена, что получилось, все же давно я этого не делала — отвыкла. Но служителю понравилось. Вздохнул рвано, склонился ко мне. Огонек свечи осветил его лицо желтыми мазками света, словно погладил.
— Прости, — прошептал он. — Я ведь говорю, история моя неинтересная… Лучше о себе расскажи…
— А моя еще скучнее, — усмехнулась я. Покосилась в угол, где тварь мрака крылья разворачивала. И Ильмир ее снова почуял, нахмурился беспокойно, оглянуться хотел, да я не позволила. Обхватила его лицо руками, он и застыл.
Есть один способ тварь прогнать, да надолго…
— Скажи, Ильмир, а не врешь, что во сне меня видел? — еле слышно протянула я.
— Не вру. Видел. Странно так. Вроде первый раз тебя вижу, а чувство, что давно знакомы. Движения твои, голос, взгляд… Все знакомое! Родное.
Ох, опасные мысли у служителя. Прозорливые…
— И что же ты там видел, служитель? Во сне?
Он снова вздохнул коротко и чуть покраснел.
— Вот это… — Выдохнул он и чуть коснулся губами моих губ. Нежно так, ласково, почти невесомо, словно пером птицы дотронулся. А потом провел по ним языком и притянул меня к себе, углубляя поцелуй. А я замерла в его руках, растерялась. Все же первый поцелуй в моей жизни. Смешно: все остальное уже было, а поцелуя — нет… Было присвоение — болезненное и неприятное, а вот поцелуя любящего не было…
Но о том, что раньше было, вспоминать не хотелось, слишком ласковыми у него были губы, а руки — сильными. А я-то все гадала, каково это — в его руках оказаться. Сама от себя эти мысли таила, а ведь все равно думала. Оказалось, что хорошо. Очень хорошо. И не страшно совсем…
Губы приоткрыла, сама его языком тронула. В теле такая слабость разлилась, такая истома сладкая. И мысли все из головы улетучились… А он уже косу мне расплетает, пальцами в волосы зарывается, тянет, чтобы я голову откинула. От губ моих оторвался со вздохом, по шее поцелуями прошелся, так что внутри меня словно пожар загорелся.
И отодвинулся, зубы сжал. Ладони мои к губам поднес, поцеловал.
— Прости… я не хотел… То есть, хотел, конечно, но я бы никогда себе не позволил… То есть…
Я посмотрела в его синие глаза мгновение, а потом прижалась, руками шею обвила.
— А знаешь… — прошептала чуть слышно, — ты мне тоже снился. Много — много раз…
— Правда? — вскинулся он.
— Да… — выдохнула я. И не соврала ведь. И снова к его губам прижалась. Конечно, снился…
Болотница мне сны вернула — испугалась, что без топи ее оставлю, а я уж думала, что лучше бы не возвращала. Потому что все с ним были. Да такие, что порой стыдно становилось. Я их узлом скручивала, в темный угол души прятала, а все бестолку. Каждую ночь возвращались.
И ведь думала, что так снами и останутся, да только… От его поцелуя словно проснулось во мне что-то… Живое. Забытое. Человеком себя почувствовала. Девушкой… и так захотелось еще в синеве его глаз понежиться, в улыбке, в объятиях, в поцелуях горячих. Пусть хоть только раз, только этой ночью, когда луна заливает землю золотым светом, когда пахнет первым снегом и последним вереском.
Прогоню завтра, а сейчас…
— Не отпускай меня…
— Не отпущу… Никогда не отпущу. Я так долго тебя искал…
Что-то ещё шептал мне Ильмир, перебирал мои рыжие пряди, целовал лицо, ласкал губы. Языки наши словно танец танцевали, сначала медленный и неспешный, а потом сумасшедший, обжигающий. Голова совсем хмельной стала, легкой, и я сама потянула завязки на его рубашке, скользнула ладонью по золотистой коже. Гладкая… Он от моего прикосновения задышал тяжелее, и поцелуи стали сильнее, требовательнее. А все равно — ласковые… Словно любящие. Прижался губами к ямочке на шее, лизнул и осторожно так ткань с плеч потянул. И остановился снова, посмотрел вопросительно. А я ведь чувствую, как пальцы у него дрожат, как дыхание срывается, чую мужское желание всем нутром ведьминским. И такое оно неистовое, что сама дышать почти не могу.
