И рванула прочь, так что ткань ворота затрещала. Только про колечко-то я забыла… Вспомнила, когда яростный вопль служителя услышала. Обернулась. И на такую ярость в его глазах наткнулась, словно на острый нож.
— Обманула, значит, ведьма, — тихо сказал он. — Суженой прикинулась. Той, кого я во сне видел… морок навела. А ведь чувствовал, что знакомо мне все: повадки, головы поворот, движения… Даже смех будто слышал уже…
Он прикрыл глаза, словно в один миг сил лишился. Опустил плечи, так что захотелось обнять его, объяснить! Да только не могу я…
— Обманула, ведьма, — тихо проговорил он.
А потом открыл глаза и с такой ненавистью посмотрел, что вокруг сапог мужских тени лентами заклубились, словно он в змеином гнезде стоял. И так больно стало от этой ненависти, от отвращения, от злости, что я даже клинок его не остановила. Только Тенька кинулась, завыла, когда сталь в мою грудь вошла, Саяна закричала — закаркала, а я и не почувствовала почти… Он прямо в сердце метил, да говорила я, что клинок предаст однажды. Он и предал: дрогнул в руке, ниже сместился. Я упала, хлесса ко мне кинулась, лес зашумел отчаянно. И Северко налетел, все ж хороший он старик… Да только вокруг Ильмира уже тень Шайтаса крылья расправила — огромные, черные, свет солнца не пропускающие.
Глупый служитель… Омут искал. Так нет дороги в Омут. Потому что везде он. Там, где душу свою предашь, на части расколешь, там в Омут и провалишься.
А служитель клятву, мне данную, нарушил, суженую убил, вот Шайтас и обрадовался, раскрыл объятия служителю, поманил к себе. Долго ждал, демон, да терпеливо.
Только этого я уже почти не видела, потому что провалилась в темноту.
— …тихо, Тенька, не скули, сейчас молока налью…
Я осторожно приоткрыла глаза и снова закрыла из — за рези в глазах, хотя в сторожке было пасмурно. Лишь одна свеча на столе горела, освещая неровным желтым светом мою убогую конуру. Тенька тявкнула, Саяна каркнула, и я снова подняла веки. И с изумлением воззрилась на мальчишку Таира.
— Очнулась? — обрадовался он. — Ну, наконец-то! Я уж думал, ты никогда в себя не придешь!
— Ты здесь откуда? — хрипло прошептала я. И закашляла.
— Я ж тебя искал, а потом ворону увидел, она меня к твоему домику и привела, — мальчишка вздохнул. — А ты лежишь, и крови река. Я уж думал, лиходеи напали, убили.
— Да уж, лиходеи… — прошептала я. — Воды дай.
Он поднес осторожно к моим губам кружку, и я с наслаждением отхлебнула.
— Я ж уже думал Лельку не слушаться, в деревню тебя нести, — как ни в чем не бывало продолжил Таир. — Все делал, как она велела, а ты все в беспамятстве! Три седмицы уже!
Я водой поперхнулась, закашлялась.
— Какую Лельку?
— Так сестрицу твою! — округлил глаза мальчишка, — Лельку! Ту, что в березе живет! Запамятовала, что ли?
— Ты видел Лелю?! — изумилась я. Попыталась сесть, но в груди заныло, заболело, и паренек придержал меня за плечо, глянул грозно, по-взрослому. — А ну, лежи! Куда вскочила? Зря я, что ли, тебя выхаживал?
У меня просто рот открылся от услышанного. Да так, что никак закрыть не могла.
— Таир… — слабым голосом протянула я. — А ты меня какой видишь?
Он смутился, даже чуть покраснел.
— Нормальной, — буркнул парень. — Две руки, две ноги. Голова. Рыжая.
— А рога? — шепотом уточнила я. — А хвост?
Он озабоченно потрогал мой лоб, веко мне оттянул, заглянул, поморщился.
— Ох, беда с девкой… — словно не мальчишка, а старый дед, протянул Таир. — Умом тронулась.
Я подняла руки, осмотрела свои черные когти, носом с бородавкой повела. Дела…
— Таир, а тебя не смущает, что Леля в березе живет? — еще тише поинтересовалась я.
Парень мне заботливо так тряпицей лоб протер, повязку на груди осмотрел, хмыкнул довольно. И пожал плечами беззаботно.
— Не-а. Я с младенчества такой. Вижу то, что другие не видят, так что ж? Лелька хорошая, веселая, хоть и береза. А у нас в замке дед живет, во то хрыч! Как начнет ругаться, уши в трубочки закручиваются. Но его тоже никто, кроме меня, не слышит.
Я только глазами хлопала от изумления. Понятно, что у мальчишки сила светлая да душа чистая, вот он суть и видит. Таких знахарей на земле мало совсем, может, и вовсе Таир — последний.
— Ты обо мне говорил кому — нибудь? — прохрипела я.
— Что я, совсем глупый? — обиделся парень. — Да и Лелька строго — настрого запретила! Только не сказала, что с тобой приключилось. Переживает сильно.
Я все-таки приподнялась на локтях, села. Осмотрела свою повязку на груди. Это получается, что паренек меня перевязывал, пока я тут без памяти была? Переодевал? Он, кажется, понял, о чем я думаю, покраснел отчаянно, словно маков цвет, а потом вздернул подбородок.
— Я и за мамкой ухаживал, когда она помирала, — хмуро выдавил он. — Не впервой мне. Хорошо хоть ты очнулась, это все Леля мне говорила, чем тебя поить и что делать. И ничего в тебе необычного нет, все как у всех.
— Тебе-то откуда знать, как у всех? — снова округлила я глаза. Нет, этот мальчишка меня точно с ума сведет! — Мал еще, чтобы знать что-то!
