— Твой отец тоже ушел вместе с ними? — спросила Питанга. — Наверное, ты скучаешь по нему?
— Да, конечно. Хотя я уже и привыкла, что его подолгу не бывает дома, но к концу плавания всегда не могу дождаться, когда он вернется.
— Счастливая! — невольно вырвалось у Питанга. — А я никогда не видела своего отца. Он умер еще до моего рождения, и я знаю только, что мой отец был человеком особенным и они с мамой очень любили друг друга.
— А у тебя есть его фотография?
— Когда я была совсем маленькой, мама показывала мне его карточку, но потом спрятала куда-то и всегда плакала, если я просила показать ее вновь. Наверное, маме тяжело об этом вспоминать, поэтому я перестала мучить ее своими просьбами.
— Как все сложно, — задумчиво произнесла Далила. — В детстве мне казалось, что все люди, которых я знаю, счастливы. А теперь вижу, что у каждого есть своя скрытая печаль.
— И у тебя тоже?
— Нет, лично у меня пока все хорошо. Но я не могу быть равнодушной к тому, что рассказала мне ты, к тому, что произошло с Асусеной.
— Не расстраивайся. У меня есть мама и дедушка, у Асусены — родители и брат. Мы не одиноки!
— Знаешь, Питанга, я сейчас вдруг поняла, что не имею права открыть тайну Асусены ни Кассиану, ни дону Рамиру, — пришла к заключению Далила. — И ты тоже никому не рассказывай, ладно?
— Можешь быть спокойна.
— А к Асусене я все-таки пойду и скажу, что была у Витора. Пусть она знает, каков ее возлюбленный на самом деле. Может, не будет так страдать по нему.
Асусена и на сей раз не хотела открывать дверь Далиле, но, услышав, что та была у Витора, не устояла, впустила подругу и, как оказалось, даже была рада возможности выговориться, излить свою боль.
— Он действительно ни к чему не принуждал меня. Я сама так захотела, — сказала она с печалью в голосе.
— Но тогда я не понимаю твоего отчаяния, — высказала недоумение Далила.
— Это сложно объяснить… В общем, все произошло не так, как я себе представляла. Витор был нежен, целовал меня с такой любовью, что я почувствовала себя словно на небесах… Но внезапно все переменилось. Я смотрела на него и не узнавала. Мне вдруг показалось, будто я лежу не на облаках, а на камнях… Лицо Витора стало тоже каким-то каменным. И вокруг было темно, как в страшной пещере… Волны разбивались о берег, и ветер свистел…
Далила слушала подругу, не перебивая, затаив дыхание, а та продолжала:
— Витор не улыбался, как прежде, не говорил красивых слов и вообще молчал. Но по его лицу я поняла, что он просто воспользовался моей любовью и теперь решил от меня освободиться. Его словно подменили, Далила!
— Подменили? Как бы не так! Он всегда был негодяем, только умело скрывал это поначалу.
— Нет, он вовсе не чудовище, как ты думаешь, — горячо запротестовала Асусена. — Витор очень несчастен. Не знаю почему, но он глубоко несчастен!
— Ты неисправима, Асусена, — укоризненно произнесла Далила. — После всего, что случилось, ты способна его защищать?
— Да. Я люблю Витора и надеюсь, что когда-нибудь он ко мне вернется.
— Ну тогда я не знаю, как тебе помочь. Разбирайся сама со своим Витором. Кассиану я ничего не скажу — не хочу, чтобы он оказался за решеткой из-за твоего негодяя.
Проводив Далилу, Питанга заглянула к деду, собираясь расспросить его об отце, но Бом Кливер увлеченно рассказывал Адреалине о приключениях морских цыган, а та усердно записывала его откровения в тетрадку. Не желая им мешать, Питанга повернула в бар и молча стала мыть посуду.
— Ты чем-то расстроена, дочка? — спросила Мануэла.
— Нет, с чего ты взяла?
— Я же вижу — ты грустная какая-то. Это тебя Далила расстроила? Что она тебе наговорила?
— Далила тут ни при чем, мама. Просто я почему-то вспомнила об отце. Ты давно не показывала мне его фотокарточку. Покажи сегодня, ладно?
— У меня ее нет… Не знаю, куда она подевалась, — растерявшись, стала бормотать Мануэла. — Но я поищу ее…
— Мамочка, прости меня, я сделала тебе больно, — обняла ее Питанга. — Но прошло уже столько лет, я выросла. Неужели твоя боль и со временем не сгладилась?
— Нет, к сожалению. Мы с твоим отцом очень любили друг друга и должны были пожениться. Но я уехала далеко-далеко… А потом пришло известие, что он погиб, — Мануэла смахнула набежавшую слезу.
— И он не узнал, что я родилась?
— Не узнал… Я и сама тогда не умерла только потому, что ждала тебя… Так что ты спасла мне жизнь, дочка, — Мануэла через силу улыбнулась и„взяв себя в руки, продолжала вполне обыденным тоном: — Иди заниматься. Завтра ведь у тебя контрольная.
— Хорошо, мама, — неохотно согласилась Питанга. — Но ты все же поищи папино фото. Ты мне обещала.
Вечером Мануэла рассказала о просьбе дочери Кливеру, надеясь получить от него какой-нибудь дельный совет, но тот опять стал ворчать:
— Наверняка тут не обошлось без Далилы. Питанга ведь давно уже не заводила разговор об отце.
— Но сейчас завела. Что мне теперь делать?
— Не знаю. Может, наконец, наберешься храбрости и скажешь ей правду? Питанга уже не ребенок. Когда-нибудь она узнает об отце от кого-нибудь другого и не простит тебе твоей лжи. Не лучше ли, если ты сама ей все расскажешь?
