Одна литературная дама, чуть поэтесса, в 1925 г., наскучив посещать литературные вечера, сделалась «подругой» богатого сапожника — нэпма- на, к литературе отношения не имевшего.
— Дай ей бог, она хорошая — процитировал А. М. фразу из чеховского рассказа…[150]
В 1913 году мы впервые услышали голос Маяковского, провозгласившего где — то на вечере свои стихи.
Какие стихи? Да те, конечно, которые передавались из уст в уста: о том, что «ежели звезды зажигаются, значит это нужно», и богохульные стихи, пугающие девушек, о том, как проститутки понесут поэта по небу…[151] Был он одет тогда бедно и просто, в какую — то вельветовую блузу (не желтую!). То было время публичных выступлений футуристов разных оттенков, ходили они по всяким вечерам и кружкам обычно ватагой, выступая под аплодисменты — или — реже — под свист.
Но вот прошло много лет, а памятен по — настоящему остался из этой группы шумливой только Маяковский. А тогда, в те годы, мы, поругавшись, да помирившись, пришли к одному: он, Маяковский, ядром врывается в толпу эстетствующих зажиревших буржуа и колеблет их скрижали. А наш клан на корме своего корабля (или лодки) выставлял презрение к мещанству, к филистерству, к застою…
К dii minores[152] футуризма — Крученых, Бурлюку Д., Хлебникову и… (их было немало) мы отнеслись недоверчиво, и как будто были правы. Но нравились, как удары по конфетно — парфюмерным трафаретам чувствительных стихов и романсов тех лет (включая в них и иные стихи эгофутуристов), нравились нам такие названия стихов, как «Засахаренная крыса»[153], или слова «улица провалилась, как нос сифилитика»…
В начале 1914 г. вышла имевшая большой успех у тогдашней читательской молодежи книга, известная многим и сейчас — «Пощечина общественному вкусу»[154], — некая платформа футуризма. Кое — что из нее мы приняли (не как пощечину нам!), приняли протест против мещанства, обывательщины, перепевов Надсона, фальсификации Некрасова. Надо вспомнить, что немало восторгов у молодежи вызывали тогда вряд ли не пошлые стихи и песни о кокаинеточках[155], о «снежинках — пушинках»[156], в театрах звучали фальшивочувствительные «Осенние скрипки»[157], Л. Андреев «пугал» «Анфисой», «Екатериной Ивановной», «Сторицыным»[158].
К сожалению, никто из нас (тогдашних литературных юнцов) не подумал заступиться за… Пушкина, которого ватага таких же юнцов из категории «обнаглевшей бездари» ругала и пожелала выбросить с парохода (или корабля) современности… Впрочем, имя Пушкина не нуждалось в нашей защите. Однако последующие годы мы (оставшиеся в живых члены «клана») слегка презирали себя за то, что не дрались за Пушкина, за Л. Толстого. А драться тогда можно было без особого риска в самом буквальном смысле слова, к тому же царская полиция и охранка предпочитала безучастно смотреть на такие драки, а не набрасываться на выступления против царя, самодержавия.
В 1913 (или в начале 1914 г.) в «Обществе свободной Эстетики» был вечер памяти театрального художника Сапунова, утонувшего совсем молодым в море в 1912 году[159].
Не помню, кто делился воспоминаниями об этом так мало успевшем раскрыть свой талант художнике (в Третьяковской галерее имеются его работы), но хорошо помню, что у стола президиума рядом с правленцами общества В. Я. Брюсовым, И. И. Трояновским[160] внезапно появилась шумливая группка и просила (или требовала?) слова… Это были — «футуристы», так вещал прошуршавший по собравшимся на «вечер» шепот.
Но кто же? Было, помнится, нескольких их. Маяковский и некий Грищенко (художник?)[161], остальные — тогда были мало известны, прошумели их имена позднее, ненадолго. Слово, разумеется, было дано, ибо никто и нигде на всяких литературных собраниях и диспутах футуристам говорить не мешал, а, наоборот, кое — где кричали «просим!».
Прошло сорок с лишним лет, и мало правдиво звучали бы мои воспоминания, если бы я вздумал точно повторять, что говорил тогда оглушающе Маяковский. Но твердо помню, что он, как и другие с ним из группы, начал с извинения: «Сапунова, мол, мы не знали, к вечеру его памяти никакого отношения не имеем, но… долой “Мир искусства”, долой маркиз, XVIII век, долой таких художников, как Бенуа, Сомов, да и Сапунов… Новое искусство это мы.» далее следовала в пересказе платформа «Пощечины», а потом выпятился Грищенко — обругал ряд современных художников (досталось, впрочем, не только художникам из «Мира искусств», но и другим, не позабыты им были и Суриков, и Репин, и Серов и передвижники, конечно). Грищенко предлагал современным художникам учиться живописи у русских иконописцев XI–XIII веков и даже показывал принесенные им какие — то репродукции с икон.
