Тропы песен полностью

– Уинстон, ты ведь не использовал титановые белила, как я тебя просила! Зачем мне платить за дорогие краски, если ты даже не прикасаешься к ним? Ты использовал цинковые белила. Это так? Отвечай!

Вместо ответа Уинстон скрестил перед лицом руки и стал глядеть в образовавшуюся щелку, как ребенок, играющий в «ку-ку».

– Ты использовал титановые белила или нет?

– НЕТ! – рявкнул Уинстон, не опуская рук.

– Так я и думала, – сказала женщина и с удовлетворенным видом задрала подбородок.

Потом она снова взглянула на холст и заметила крошечную дырку, не больше дюйма в длину, у края одного из кругов.

– Да ты погляди! – закричала она. – Ты же ее порвал. Уинстон, ты порвал холст! А знаешь, что это значит? Картину придется ремонтировать. Мне придется отправить эту картину к реставраторам в Мельбурн. И обойдется это самое малое в триста долларов. Очень жаль.

Уинстон, уже убравший руки-заслонки, снова поднял их к лицу и предъявил распекавшей его даме пустой фасад.

– Очень жаль, – повторила она.

Присутствовавшие глядели на картину так, словно перед ними был труп.

У миссис Хаустон задрожала челюсть. Она зашла слишком далеко, пора было переходить к примирительному тону.

– Но это хорошая картина, Уинстон, – сказала она. – Она подойдет для нашей гастрольной выставки. Я же говорила тебе, что мы хотели сделать коллекцию, да? Собрать картины самых лучших художников-пинтупи? Разве я не рассказывала? Ты меня слышишь?

В ее голосе зазвучало беспокойство. Уинстон не отзывался.

– Ты меня слышишь?

– Да, – протянул он и опустил руки.

– Ну, значит, все хорошо, да? – Она попыталась рассмеяться.

– Да.

Она вынула из наплечной сумки блокнот с карандашом:

– Так что тут за история, Уинстон?

– Я написал картину.

– Я сама знаю, что ты ее написал. Я спрашиваю – что за история за ней стоит, чье это Сновидение? Я же не могу продавать картину без истории. Тебе это хорошо известно!

– Разве?

– Да.

– Старик, – ответил он.

– Благодарю. – Она начала что-то записывать в блокнот. – Значит, на картине изображено Сновидение Старика?

– Да.

– И?

– Что – «и»?

– Где же сама история?

– Какая история?

– История Старика, – потеряв терпение, выкрикнула она. – Что делает этот твой Старик?

– Идет, – сказал Уинстон, прочертив на песке двойную точечную линию.

– Понятно, что идет, – сказала миссис Хаустон. – А куда он идет?

Уинстон вытаращил глаза на свою картину, потом взглянул на «полицейского».

Бобби подмигнул.

– Я тебя спрашиваю, – повторила миссис Хаустон, нарочито четко выговаривая каждый слог. – Куда идет этот Старик?

Уинстон поджал губы и ничего не ответил.

– Ладно, что это такое? – Она ткнула в один из белых кругов.

– Соляная яма, – ответил он.

– А вот это?

– Соляная яма.

– А это?

– Соляная яма. Все это – соляные ямы.

– Значит, Старик идет по соляным ямам?

– Да.

– Ну и история! Негусто. – Миссис Хаустон пожала плечами. – А что это за закорючки между ними?

– Питджури, – ответил Уинстон.

Питджури – это слабый наркотик, аборигены жуют его, чтобы подавить чувство голода. Уинстон повращал головой и глазами из стороны в сторону, как человек, нажевавшийся питджури. Зрители засмеялись. Не засмеялась только миссис Хаустон.

– Понимаю, – сказала она. Затем, как бы думая вслух, она принялась набрасывать канву истории. – Древний белобородый Предок, умирая от жажды, устало бредет домой по сверкающей соляной яме и вдруг находит на дальнем берегу растение питджури…

Она прикусила карандаш и посмотрела на меня, как бы ища подтверждения.

Я одобрительно улыбнулся.

– Да, прекрасно, – сказала она. – Хорошее начало.

Уинстон оторвал взгляд от холста и уставился на нее.

– Понятно, – сказала она. – Мне все понятно! А теперь нам нужно сговориться о цене, так? Сколько я заплатила тебе в последний раз?

– Пятьсот долларов, – ответил он угрюмо.

– А какой задаток я давала тебе за эту работу?

– Двести.

– Правильно, Уинстон. Ты все хорошо помнишь. Ну а теперь придется возмещать ущерб. Допустим, мы вычитаем сотню за реставрацию – и я плачу тебе еще триста? Это на сотню больше, чем в прошлый раз. Тогда мы будем квиты.

Уинстон не шевельнулся.

– А еще мне нужна будет твоя фотография, – продолжала она болтать. – Думаю, тебе стоит одеться поприличней. Нам нужен хороший новый снимок для каталога.

– НЕТ! – проревел Уинстон.

– Что значит – «нет»? – Миссис Хаустон была ошарашена. – Ты не хочешь фотографироваться?

– НЕТ! – проревел он еще громче. – Я хочу больше денег!

– Больше денег? Я… я… не понимаю.

– Я сказал: БОЛЬШЕ… ДЕНЕГ!

Она изобразила огорчение, как будто ей приходится иметь дело с неблагодарным ребенком, и холодным тоном спросила:

– Сколько?

Уинстон опять загородил лицо руками.

– Сколько ты хочешь? – настаивала она. – Я здесь не для того, чтобы попусту тратить время. Я назвала свою цену. Теперь ты называй свою.

Тот не проронил ни звука.

– Это просто смешно, – заявила она.

Он по-прежнему молчал.

– Я не собираюсь делать других предложений, – сказала она. – Ты сам должен назначить цену.

Ни слова.

– Ну, давай выкладывай. Сколько?

Уинстон выбросил вниз ту руку, что была ниже, сделал ладошкой треугольную щель и прокричал через нее:

– ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ!