Затем на середину круга вышел красавец и, держа солнцезащитные очки над головой, запел фальцетом. Тем временем его друг, обеими руками держа дубину и размахивая ею, выделывал пируэты с другой стороны очерченного круга.
Барабанщик ускорил темп. Красавец пел так, что, казалось, у него вот-вот лопнут легкие, а крепыш, продолжая кружиться, подходил к нему все ближе. Наконец одним костедробительным ударом он обрушил дубину на ребра своего друга, а тот издал победный клич «Яу…о…о…о…о…!», но не дрогнул.
– О чем он поет? – спросил я у соседа-ветерана.
– Он поет: «Я могу убить льва… У меня самый большой член… Я могу удовлетворить тысячу женщин…» – ответил тот.
– Ну конечно, – сказал я.
Они проделали то же самое еще два раза, а потом настал черед красавца дубасить крепыша. Когда с этим тоже было покончено, они оба – лучшие друзья и побратимы на всю жизнь – принялись скакать вокруг зрителей, а те протягивали к ним руки и совали банкноты прямо в размалеванные лица.
Держась за руки, юноши направились обратно во дворец. Потом через те же обряды прошли еще две пары, но те были уже не такими «шикарными». Потом и они удалились.
Помощники стерли белый круг, и зрители толпой потянулись во двор, ожидая какого-то события.
Было уже почти темно, когда из внутреннего двора долетели леденящие кровь крики. Снова барабанная дробь – и вот стройным шагом вышли все шестеро, напряженные и блестящие от пота, в черных кожаных юбках, в шапках со страусиными перьями, покачивая плечами, размахивая мечами: они шли соединяться с девушками.
– Теперь они мужчины, – сказал мне фронтовик.
Я поглядел сквозь полумрак вниз: множество сине-черных фигур напоминали ночные волны с барашками, среди них крапинками поблескивали серебряные украшения.
Рольф и Уэнди, чтобы не мешать друг другу, занимали отдельные жилища. Рольф с книгами жил в трейлере. Уэнди в те ночи, когда ей хотелось побыть одной, спала в бетонном сарайчике. Раньше, когда уроки проводились на открытом воздухе, тот служил школьным складом.
Как-то раз она пригласила меня зайти посмотреть, как она работает над словарем. Моросил дождик. С запада надвигалось легкое дождевое облако, и все попрятались по хижинам.
Я застал ее со стариком Алексом: оба сидели на корточках над лотком с ботаническими образцами – стручками, засушенными цветами, листьями и корешками. На Алексе было фиолетовое бархатное пальто. Уэнди давала ему образец, тот вертел его так и эдак, подносил к свету, что-то шептал себе под нос, а потом произносил его название на пинтупи. Она просила его повторять названия по нескольку раз, чтобы не ошибиться в фонетическом звучании. Затем прикрепляла к образцу ярлычок с подписью.
Алекс не узнал только одного растения – засушенную головку чертополоха.
– Это принес белый человек, – нахмурился он.
– Да, он прав, – сказала мне Уэнди. – Этот вид завезен сюда европейцами.
Она поблагодарила его, и он ушел, перебросив копья через плечо.
– Настоящий клад, – сказала она, улыбаясь ему вослед. – Но расспрашивать приходится понемногу: внимание у него быстро рассеивается.
Если у Рольфа все валялось как попало, то у Уэнди царила аскетичная строгость. Одежду она держала в чемодане. В комнате стоял металлический серый остов кровати, умывальник и телескоп на треножнике.
– Семейная реликвия, – пояснила она. – Он еще деду принадлежал.
Иногда она выволакивала кровать за дверь и, прежде чем заснуть, наблюдала звездное небо.
Она взяла лоток Алекса и повела меня в другой сарайчик, жестяной и еще более тесный. Там на подставках было разложено множество разных образцов – не только растений, но и птичьих яиц, насекомых, рептилий, птиц, змей и пород камней.
– Я же вроде как этноботаник, – рассмеялась она. – Но все это постепенно вышло из-под контроля.
Алекс был ее лучшим информатором. Его познания в области растений оказались неиссякаемы. Он так и сыпал названиями разных видов, сообщал, когда и где каждый из них цветет. Они ему служили чем-то вроде календаря.
– Когда работаешь здесь вот так в одиночестве, – сказала Уэнди, – в голову лезут всякие сумасшедшие идеи, а проверить их не на ком. – Она снова засмеялась. – Хорошо, что у меня есть Рольф, – добавила она. – Ему-то ни одна идея не кажется слишком безумной.
– Например?
Уэнди не училась на лингвиста. Однако, работая над словарем, она заинтересовалась мифом о Вавилонской башне. Почему, если жизнь у всех аборигенов протекала более или менее одинаково, в Австралии возникло около двухсот языков? Можно ли это объяснить только межплеменной враждой и обособлением? Конечно нет! Она склонялась к мысли, что сам язык тесно связан с расселением различных видов по земле.
– Иногда я прошу старика Алекса назвать мне какое-нибудь растение, а в ответ слышу: «Безымянное», что означает: «Это растение не растет на моей земле».
Тогда она разыскивала другого информатора, который ребенком жил там, где это растение росло, и выяснялось, что название у него все-таки имеется.
