То место, где Дети «вернулись восвояси», называлось Акверкепентье, что означало «далеко странствующие дети».
Когда Алан закончил рассказ, Аркадий мягко сказал ему:
– Не печалься, старик. Все будет хорошо. Никто не тронет этих Детей.
Алан огорченно замотал головой.
– Разве ты не рад?
Нет. Радоваться было нечему. Эта проклятая железная дорога ничем и никогда его не порадует. Что ж, хотя бы за Детей можно было не бояться.
Мы поехали дальше.
– Вся Австралия – страна заблудившихся Детей, – медленно проговорил Аркадий.
Еще через час мы оказались у северной границы станции Миддл-Бор. Теперь у нас осталась только одна запасная шина для «лендкрузера», поэтому, чтобы не рисковать, мы решили возвращаться окольным путем. Старая грунтовая дорога шла оттуда на восток, затем поворачивала на юг и проходила позади Аланова поселения. В конце маршрута нас ждала встреча с железнодорожниками.
Землю вдоль намеченной линии будущих путей уже расчищали. Экскаваторы прорезали рвом заросли мульги, и вдаль тянулась полоса перелопаченной земли шириной в сотню ярдов.
Старики горестно смотрели на множество поваленных деревьев.
Мы остановились поговорить с чернобородым великаном. Росту в нем было больше двух метров, и казалось, он изваян из бронзы. Голый по пояс, в соломенной шляпе и в шортах, он молотком забивал в землю маркировочные столбы. Через час или два он собирался уехать отсюда в Аделаиду – в отпуск.
– О господи, – сказал он, – знали бы вы, как я рад отсюда выбраться!
От дороги ничего не осталось. Наши машины едва ползли, барахтаясь и увязая в рыхлой рыжей земле. Трижды нам приходилось вылезать и толкать их. Аркадий совсем измотался. Я предложил сделать небольшой привал. Мы свернули в сторону, в пятнистую тень деревьев. Повсюду торчали муравейники, заляпанные птичьим пометом. Аркадий достал кое-какие съестные припасы, а вместо навеса растянул подстилку, на которой я спал ночью.
Мы думали, что наши старики, как всегда, окажутся голодными. Но они, с хмурым видом сбившись в кучу, отказывались и есть, и разговаривать: судя по выражениям их лиц, им явно было плохо.
Мэриан с женщинами расположились на отдых под другим деревом. Женщины умолкли и нахмурились.
Мимо, взметая клубы пыли, проехал желтый бульдозер.
Аркадий улегся на землю, прикрыл голову полотенцем и вскоре захрапел. Я подложил под голову свой кожаный рюкзак, прислонился к стволу дерева и принялся листать «Метаморфозы» Овидия.
Миф о превращении Ликаона в волка вмиг перенес меня в тот ветреный весенний день в Аркадии, когда я глядел на известняковую вершину горы Ликаон и различал в ней очертания припавшего к земле царя-зверя. Я читал о Гиацинте и Адонисе, о Девкалионе и Потопе, о том, как из теплого нильского ила были сотворены «зародыши всяческой твари»[32]. И мне вдруг пришло в голову – теперь, когда я столько узнал о Тропах Песен, – что, пожалуй, вся классическая мифология представляет собой пережитки гигантской песенной карты, что все эти странствия богов и богинь, пещеры и священные источники, сфинксы и химеры, все эти мужчины и женщины, превращенные в соловьев и воронов, в эхо и нарциссы, камни и звезды, – все это вполне можно толковать и с точки зрения тотемической географии.
Наверное, я и сам незаметно задремал, а когда очнулся, по лицу у меня ползали мухи, а Аркадий звал:
– Вставай. Едем.
