Независимо от слов мелодический строй песни описывает природу той земли, по которой эта песня проходит. Так, если Человек-Ящерица плетется по соляным ямам озера Эйр, то можно ожидать непрерывного ряда бемолей, как в «Похоронном марше» Шопена. Если же он скачет вверх-вниз по эскарпам Макдоннелла, то мы наверняка услышим перемежающиеся арпеджио и глиссандо, как в «Венгерских рапсодиях» Листа.
По-видимому, определенные музыкальные фразы, сочетания нот описывают поведение
– Прослушав несколько тактов, – объяснял Аркадий, – он сможет сказать: «Это Миддл-Бор» или «Это Уднадатта», где его герой совершил действие X, Y или Z.
– Так, значит, – спросил я, – музыкальная фраза – это ключ к карте?
– Музыка, – это банк памяти, который позволяет не заблудиться в мире, – изрек Аркадий.
– Мне понадобится некоторое время, чтобы это осмыслить.
– У тебя в запасе целая ночь, – улыбнулся он. – Со змеями!
Во втором лагере все еще горел огонь, до нас долетали взрывы женского смеха.
– Спокойной ночи, – сказал Аркадий.
– Спокойной ночи.
– Никогда я так не веселюсь, как с моими стариками, – добавил он.
Я попытался уснуть, но безуспешно. Земля у меня под спальником была жесткой и комковатой. Я попытался сосчитать звезды вокруг Южного Креста, но все время возвращался мыслями к человеку в голубом. Кого-то он мне напоминал. Какого-то другого человека, который разыгрывал похожую историю, тоже очень правдоподобно подражая повадкам животного. Однажды в Сахеле я наблюдал, как танцоры представляют прыжки антилоп и аистов. Но я искал другое воспоминание.
И вдруг я понял: Лоренц!
В тот день, когда я познакомился с Конрадом Лоренцем, он работал у себя в саду в Альтенберге, городке на Дунае, недалеко от Вены. Из степи задувал горячий восточный ветер. Я приехал к нему брать интервью для газеты.
«Отец этологии» оказался жилистым мужчиной с седой бородой лопатой, арктически-синими глазами и розовым румянцем. Книга Лоренца «Об агрессии» возмутила либеральные умы по обе стороны Атлантики и явилась подарком для консерваторов. Его враги раскопали одну полузабытую работу, опубликованную в 1942 году (год «окончательного решения»[31]), где Лоренц ставил теорию инстинкта на службу расистской биологии. В 1973 году он получил Нобелевскую премию.
Лоренц познакомил меня с женой. Она отложила свою корзинку для прополки и сдержанно улыбнулась из-под полей соломенной шляпки. Мы вежливо побеседовали о трудностях разведения фиалок.
– Мы с женой, – сказал Лоренц, – знаем друг друга с малых лет. Помню, вон в тех кустах играли с ней в игуанодонов.
Он повел меня к дому – пышному необарочному особняку, построенному его отцом-хирургом еще в старые добрые времена Франца-Иосифа. Когда он открыл входную дверь, оттуда вырвалась целая свора поджарых дворняжек коричневого окраса. Все они норовили поставить лапы мне на плечи и лизнуть в лицо.
– Что за собаки? – удивился я.
– Ублюдки! – хмуро пробормотал Лоренц. – Я бы весь приплод уничтожил. Видите вон ту чау-чау? Отличное животное! Внучка волка! Жена водила ее по всем лучшим производителям чау-чау в Баварии, подыскивая пару для случки. Она отвергла их всех… а потом взяла и совокупилась со шнауцером!
Мы расположились у него в кабинете, где стояли белая фаянсовая печка, аквариум с рыбами, игрушечный поезд и клетка с ухающей майной. Начали мы с обзора его биографии.
В возрасте шести лет Лоренц уже читал книги об эволюции и сделался убежденным дарвинистом. Позже, будучи студентом в Вене, специализировался в сравнительной анатомии уток и гусей: тогда-то он и понял, что, как и все прочие животные, утки и гуси наследуют целые «блоки», или «парадигмы», инстинктивного поведения, которые хранятся в генах. Брачный ритуал дикого селезня – готовый эпизод для пьесы. Самец машет хвостом, трясет головой, наклоняется вперед, выгибает шею – выполняет в определенной последовательности движения, которые разворачиваются по заданному сценарию. Эти сценарии – такая же неразрывная часть его птичьего естества, как перепонки на лапах или блестящая зеленая голова.
Лоренц осознал и то, что эти «фиксированные формы действия» менялись в ходе естественного отбора и, должно быть, некогда играли жизненно важную роль в выживании видов. Следовательно, их можно подвергнуть научному измерению, как измеряют, например, анатомические изменения, наблюдаемые между ближайшими родственными видами.
– Вот так я и пришел к этологии, – сказал Лоренц. – Никто меня не наталкивал на эти мысли. Я думал, что это само собой разумеется, что это понятно всем психологам: ведь тогда я был еще ребенком и очень уважал взрослых. Я даже не понял, что стану одним из первооткрывателей.
