И тут он устроил незабываемое представление, изображая двух сердитых колюшек-самцов. Каждый был неукротим, оставаясь в центре своей собственной территории. Но, удаляясь от центра, оба делались все боязливее и уязвимее. Они беспокойно сновали туда-сюда, пока не находили место равновесия, а потом соблюдали дистанцию. Ведя свой рассказ, Лоренц скрещивал руки под подбородком и растопыривал пальцы, изображая колючки колюшек. Менял окраску жабр. Бледнел. Раздувался и сдувался, делал выпады и обращался в бегство.
Вот этого-то бессильного, отступающего самца колюшки, которого изображал Лоренц, и напомнил мне в Миддл-Боре Человек-Ящерица, обманутый муж, который удалился от родной земли и лишился красавицы-жены.
Проснувшись утром, я обнаружил, что лежу посреди ярко-синей подстилки, а солнце уже высоко. Старики на завтрак снова захотели мяса. За ночь лед в «эски» растаял, и куски говядины лежали в кровавой лужице. Мы взялись за стряпню, пока мясо не потеряло свежесть.
Я раздул вчерашние угли, оживил костер, а Аркадий между тем совещался с Аланом и с человеком в голубом. Он показал им на карте, что железная дорога пройдет по крайней мере в трех километрах от Скалы-Ящерицы, и заполучил от них на это неохотное согласие. Затем показал им следующий участок земли, отрезок длиной около тридцати восьми километров, куда собирался ехать дальше.
Почти все утро наши автомобили медленно пробирались по пересеченной местности на север. Солнце было ослепительным, а растительность – выжженной и безрадостной. С восточной стороны начинался уклон, а чуть дальше высился гребень светлых песчаных холмов. Долину, лежавшую посередине, покрывала непрерывная серебристо-серая чаща безлиственных в этом сезоне деревьев мульга, издалека походившая на низко стелющийся туман.
Среди полной неподвижности вдали дрожало горячее марево.
Мы то и дело проезжали следы пожаров. Кое-где от кустарника остались лишь торчавшие вверх, закаленные огнем острые колючки, протыкавшие нам шины, стоило только на них наехать. У нас спустило три колеса, у Мэриан в «лендровере» – два. Всякий раз, как мы останавливались поменять колеса, в глаза нам летела пыль с пеплом. Женщины выпрыгивали из машины и радостно отправлялись добывать в буше лакомства.
Мэвис была очень оживленна, ей хотелось как-нибудь отблагодарить меня за шлепанцы. Она схватила меня за руку и потащила к вялому зеленому кусту.
– Эй! Куда это вы? – окликнул нас Аркадий.
– Хочу угостить его дикими бананами, – крикнула Мэвис в ответ. – Он никогда не видел наших бананов в буше.
Однако нашли мы только совсем усохшие.
В другой раз они с Топси погнались за вараном, но тот оказался куда проворнее. Наконец Мэвис обнаружила кустик со спелыми ягодами паслёна и принялась насыпать мне целые пригоршни. И видом, и вкусом они напоминали незрелые помидоры черри. Я съел несколько штук, чтобы угодить Мэвис, и она сказала: «Ну, молодец», протянула пухлую руку и погладила меня по щеке.
Всякий раз, как что-нибудь в пейзаже хоть чуть-чуть напоминало «знак», Аркадий тормозил и спрашивал старика Алана: «Это что такое?» или «Здесь ничего нет?».
Алан пристально смотрел в окно на свои владения.
Около полудня мы доехали до эвкалиптовых зарослей: это был единственный клочок зелени посреди пустыни. Неподалеку на поверхность выходил песчаник – скала метров шести в длину, едва возвышавшаяся над уровнем земли. Она была обозначена на аэросъемке и являлась одним из трех одинаковых обнажений породы, лежавших в ряд вдоль горной цепи.
Аркадий сказал Алану, что инженер, возможно, захочет начать здесь добычу камня для судового балласта. Возможно, он захочет взорвать эту скалу динамитом.
– Ну так что, старик? – спросил он.
Алан ничего не отвечал.
– Здесь никакой истории? Ничего?
Тот молчал.
– Значит, здесь все чисто?
– Нет. – Алан глубоко вздохнул. – Дети.
– Чьи дети?
– Дети, – повторил он – и тем же усталым голосом начал рассказывать историю о Детях.
