Что касается профессора, то
Потом, после еще нескольких стопок водки, он заключил меня в братские панъевропейские объятия и, растянув глаза в узкие щелки, спросил:
– Мы же терпеть их не можем, верно?
– Говорите за себя, – ответил я.
Чтобы выжить, обитатель пустыни – будь он туарег или австралийский абориген – должен уметь безошибочно ориентироваться. Должен непрерывно расшифровывать, определять, сопоставлять тысячу различных знаков – от следов жука-навозника до узора песчинок на поверхности дюны, чтобы понимать, где находится он сам, где находятся другие, где выпадал дождь, где удастся поесть в следующий раз, будут ли ягоды на растении Y, если растение X сейчас цветет, и так далее.
Парадокс монотеистических религий состоит в том, что, хотя они и зародились в пустыне, сами народы пустыни выказывают высокомерное безразличие к Всевышнему. «Мы отправимся к Богу и поклонимся Ему, – заявил Пэлгрейву[104] один бедуин в 1860-х годах, – и если Он окажется гостеприимен, то останемся с Ним; если же нет, сядем на коней и умчимся прочь».
Мухаммед говорил: «Не может стать пророком человек, который прежде не был пастухом». Впрочем, он был вынужден признать, что арабы, живущие в пустыне, «самый закоснелый в вероломстве и лицемерии народ».
До недавних пор бедуину, кочевавшему вблизи Мекки, и в голову не приходило, что стоит хотя бы раз в жизни обойти мусульманские святыни. Однако хадж, «священное путешествие», сам по себе становился ритуальным перемещением: его смысл заключался в том, чтобы оторвать людей от их грешных жилищ и восстановить, пусть на время, равенство всех перед лицом Бога.
Паломник во время хаджа заново обретал первичное состояние человека, а если он умирал, совершая хадж, то как мученик отправлялся прямиком в рай. Точно так же выражение
Это понятие имеет соответствие в центральноавстралийских языках, в которых выражение
Похоже, где-то в самых глубинах человеческого сознания всегда существовала связь между «нахождением пути» и «законом».
Для араба-бедуина ад – солнечное небо. Солнце – крепкая, костлявая старуха, скаредная и ревнующая к жизни. Она иссушает пастбища и опаляет кожу людей.
Луна же, напротив, гибкий и полный сил юноша, который охраняет сон кочевника, сопровождает его в ночных переходах, приносит дождь и увлажняет растения росой. К несчастью, он женат на старухе-солнце. Проведя с ней одну-единственную ночь, он начинает чахнуть и таять. Ему требуется целый месяц, чтобы восстановить силы.
Норвежский антрополог Фредрик Барт пишет о том, как в 1930-е годы Реза-шах запретил одному из иранских кочевых племен, бассери, переселяться с зимних пастбищ.
В 1941 году шах был низложен, и бассери вновь были вольны совершать путешествие длиной в 450 километров к горам Загрос. Однако скота у них уже не осталось: тонкорунные овцы издохли, оставаясь на южных равнинах. Но все-таки бассери пустились в путь.
Они вновь сделались кочевниками, а значит, снова стали людьми. «Для них наивысший смысл заключался в свободе переселения, а не в обстоятельствах, которые делают это переселение экономически целесообразным», – писал Барт.
Не обнаружив у бассери ритуалов – хоть сколько-нибудь укорененных верований, – Барт заключил, что само Странствие и было для них ритуалом, что восхождение к летним высокогорным пастбищам и было Путем, а установка и разборка шатров – молитвами куда более осмысленными, чем те, что звучат в мечетях.
Набеги – наше земледелие.
В 1928 году арабист Алоис Музиль (брат Роберта) подсчитал, что у бедуинов племени руала четверо из пяти мужчин погибают в войнах, в междоусобных распрях или от полученных ран.
