С другой стороны, охотники, которые совершенствуются в искусстве довольствоваться малым, намеренно ограничивают свою численность, и потому их жизнь и земля находятся в куда большей безопасности. Спенсер и Гиллен писали о туземце Центральной Австралии, что, хоть он изредка и может участвовать в ссорах и стычках, сама идея присвоить кусок чужой территории даже не приходит ему в голову: такое отношение можно объяснить «верой в то, что его предки, жившие во Времена Сновидений
Пастушья этика в Австралии.
Кто-то в Министерстве по делам аборигенов, кажется сам министр, заметил, что на Северной Территории «скот, принадлежащий иностранцам», имеет больше прав, чем австралийские граждане.
Пастушья этика в Древней Ирландии.
С тех пор как я взял у руки копье, не было и дня, чтобы я не убивал по человеку из Коннаута.
Любое кочевое племя – это военная машина в зародыше, оно всегда готово если не напасть на других кочевников, то устроить набег на город или припугнуть его жителей.
И потому оседлые жители исстари набирали из кочевников воинов-наемников: для отражения угроз со стороны кочевников (так казаки бились за царя против татар) или – если кочевников поблизости не было – для войны против других государств.
В Древней Месопотамии из таких наемников сложилась каста военной аристократии, а затем из нее вышли правители государства. Еще можно выдвинуть такую гипотезу: государство как таковое возникло в результате «химического» слияния скотовода с земледельцем, которое произошло, как только выяснилось, что приемы принуждения скота к повиновению можно применять и к инертным крестьянским массам.
Первые в мире диктаторы, помимо того что были «владыками орошающих вод», называли себя «пастырями народов». В самом деле, во всем мире есть слова, одинаково применимые к рабам и одомашненной скотине. Массы можно пригонять, доить, ограждать (чтобы защитить их от враждебных людей-волков) и, когда настает необходимость, вести на бойню.
Таким образом, Город – это овчарня, сооруженная в Саду и вытеснившая его.
Возможно еще одно объяснение (которое вполне применимо к игровой теории войн), а именно, что армия, любая профессиональная армия или военное ведомство являются, сами того не ведая, племенем суррогатных кочевников, выросшим уже внутри государства. Оно кормится подачками государства, и без него государство бы рухнуло. Однако неугомонность этих кочевников в конечном счете для государства пагубна, потому что они постоянно, как оводы, подстрекают его к действиям.
В «Трудах и днях» Гесиода представлена метафорическая модель постепенного вырождения человечества, соотнесенного с этапами технического прогресса. Человеческие поколения от золотого века переходят к серебряному, бронзовому и железному. Бронзовый и железный века были реальностью, подкрепленной археологией. Гесиод знал о них не понаслышке; они завершились небывалым всплеском войн и насилия.
Он явно не мог ничего знать о палеолите и неолите, так что его золотое и серебряное поколения – понятия символические. Выстроенные в порядке, обратном качествам металлов, эти поколения, сменяющие друг друга, представляют процесс вырождения: от непортящегося – к запятнанному, разъеденному и ржавому.
Люди золотого поколения, рассказывает Гесиод, жили в ту пору, когда небесами правил Хронос, или Природное Время[105]. Земля сама дарила изобилие. Они жили счастливо и беззаботно, беспечно скитаясь по своим землям, не имея ни добра, ни домов и не ведя войн. Ели они сообща, и сотрапезниками их становились бессмертные боги. Умирали же, не чувствуя дряхлости в руках и ногах; их словно окутывал сон.
В христианскую эпоху Ориген («Против Цельса», IV, 79), опираясь на текст Гесиода, утверждал, что на заре человеческой истории люди пребывали под защитой сверхъестественных сил, а потому еще не было разделения между божественным и человеческим естеством; или, если несколько переиначить это высказывание, не было противоречия между инстинктами человека и его разумом.
[В Ливии], в стране диких зверей, живут гараманты, которые сторонятся людей и избегают всякого общения. У них нет никакого оружия ни для нападения, ни для защиты.
Ранние христиане полагали, что, вернувшись в пустыню, они смогут взять на себя муки Христа времен скитания.
