Он дает им «круговой танец»,
Гетто Восточной Европы стали теми клочками пустыни, «где не росло никакой зелени». Христиане, помыкавшие евреями, запрещали им владеть землей или домами, выращивать овощи или заниматься каким-нибудь ремеслом, кроме ростовщичества. И хотя им позволялось собирать хворост, пилить доски они уже не могли – чтобы это не привело к строительству.
Гои, которые устанавливали все эти запреты, думали, что тем самым наказывают евреев за преступление – убийство Христа, как некогда Яхве покарал Каина. А правоверные евреи думали, что, мирясь с этими запретами, они заново проживают переход через Синай, где избранный народ некогда обрел благоволение Господа.
Пророки Исаия, Иеремия, Амос и Осия ратовали за возрождение кочевнического уклада и поносили разврат и порчу, порожденные городской цивилизацией. Пустив корни в землю, «заложив дом к дому и поле к полю», превратив Храм в скульптурную галерею, народ отвернулся от своего Бога.
Когда Навуходоносор, царь Вавилона, загнал евреев за стены Иерусалима, Иеремия напомнил им о Рехавитах – единственном колене, которое еще продолжало противиться обольщениям оседлой жизни:
«Мы вина не пьем, потому что Ионадав, сын Рехава, отец наш, дал нам заповедь, сказав: „не пейте вина ни вы, ни дети ваши во веки; и домов не стройте и семян не сейте, и виноградников не разводите и не имейте их, но живите в шатрах во все дни жизни вашей, чтобы вам долгое время прожить на той земле, где вы странниками“» (Иер. 35: 6–7).
Одним лишь Рехавитам, сохранявшим тактическую мобильность, остались неведомы ужасы военной осады.
В своем сочинении «Мукаддима» («Введение») Ибн Хальдун[101] – философ, размышлявший о человеческом положении с точки зрения кочевников, – писал:
«Народ пустыни ближе к доброму началу, чем оседлые народы, ибо он стоит ближе к Первичному Состоянию, и более удален от всех злых привычек, которыми заражены сердца оседлых жителей».
Под «народом пустыни» Ибн Хальдун разумел бедуинов вроде тех, кого он некогда, во дни своей воинственной юности, набирал себе в наемники из глубины Сахары.
В свои зрелые годы, уже заглянув в раскосые глаза Тамерлана и увидев горы черепов и пепел сожженных городов, он, вслед за ветхозаветными пророками, осознал пагубные опасности цивилизации и затосковал по жизни в шатрах.
Ибн Хальдун основывал свои рассуждения на догадке о том, что люди, поселяясь в городах, мало-помалу разлагаются морально и физически.
Городской изнеженности, рассуждал он, предшествовали тяготы жизни в пустыне. Таким образом, пустыня явилась источником цивилизации, а народы пустыни сохранили превосходство над оседлыми, потому что остались более воздержанными, свободными, здоровыми, менее надменными и трусливыми, менее склонными повиноваться порочным законам и в целом более склонными к исцелению.
Молодой венгр, устав от восхождения на Святую гору, уселся на балконе и принялся смотреть на бушевавшее внизу море. Он учился на эпидемиолога, но потом бросил эту работу и занялся восхождениями. Он поднимался на все священные горы мира. Надеялся взойти на гору Арарат и пройти по хребту Кайлас в Тибете.
– Человеку не стоило переходить на оседлый образ жизни, – сказал он вдруг безо всякого предисловия.
К такому выводу он пришел, изучая механизм эпидемий. История заразных болезней – это история людей, живущих в собственной грязи. Еще он заметил, что ящик Пандоры, таивший в себе все беды и болезни, был не чем иным, как неолитической погребальной урной.
– Поверьте моему слову, – сказал он. – По сравнению с эпидемиями ядерное оружие еще покажется безобидной игрушкой.
Это была никудышная летняя поездка
В среднеанглийском языке слово
