С пятого марта вступило в силу «Положение о введении чрезвычайного положения», и большинство баров и ресторанов закрылось. Однако это была только видимость, на самом же деле в потаенных залах, за плотно закрытыми ставнями, по-прежнему каждую ночь гости садились за столы, уставленные вином и закусками, по-прежнему звали женщин и кутили напропалую. И военные и гражданские чиновники, так же как раньше, посещали эти заведения, если их приглашали. Меры, направленные на оздоровление политического курса, на введение «чрезвычайного положения», мало-помалу превратились в смешной фарс. Люди научились приноравливаться к обстановке суровых репрессий и, таясь от преследования властей, вели свою тайную, особую жизнь в укромных уголках, куда еще не дотянулась рука полиции.
Вот почему, несмотря на введение чрезвычайного положения, Дзюдзиро Хиросэ не испытывал недостатка в развлечениях. Но разврат, никем и ничем не сдержанный, не возбуждал интереса. Он менял женщин одну за другой, и, чем больше он их менял, тем сильнее становилась неудовлетворенность и смутная, непонятная тоска. Вскоре его стали раздражать эти женщины, которым стоило только заплатить, и они без единого слова протеста, с готовностью раздевались для него. Среди разврата и безудержного разгула он постепенно начал понимать, что мужчине доставляет радость не тело, а любовь женщины. И всякий раз при этом ему вспоминалась та женщина-фармацевт.
Однажды под предлогом служебного поручения он вызвал к себе па дом служащую из типографской конторы и силой затащил ее к себе в спальню, но наутро, то
не успел заняться рассвет, как она ушла, швырнув на пол деньги, данные ей Хиросэ. Это была белолицая женщина, с рыжеватыми волосами, с мягким и нежным гглом, которое, казалось, вот-вот сломается, если сжать его чуть покрепче, ее муж воевал где-то на Новой I '«инее.
Служанка подобрала брошенные деньги и за завтраком робко подала их Хиросэ. Кинув деньги на стол и принимаясь за вторую чашку риса, он подумал, что в конечном итоге ему так и не удалось завладеть этой женщиной. Он коснулся только внешней ее оболочки, душа же ее так и осталась для него чужой и далекой. 11 он снова вспомнил о Иоко Кодама. Прошло уже два месяца с тех пор, как они виделись в последний раз.
«Но добиться ее любви — задача довольно сложная и обременительная»,— подумал он. Ни деньги, ни власть, ни приказ в данном случае не имели никакого значения. В его распоряжении не было ни одного подходящего способа для завоевания быстрой победы. Меньше всего он намеревался тратить усилия на то, чтобы завоевать любовь Иоко. По мнению Хиросэ, любовь и не стоила подобных усилий. Нет, хватит с него этих капризных женщин, с которыми не оберешься хлопот, думал он,— но образ Иоко почему-то не исчезал из памяти. Каждый день после работы он вместе с Кусуми отправлялся в район Акасака, потом Кусуми уходил, а Хиросэ оставался там на ночь. Грузовая машина, отвозившая по утрам директора в типографию, почти через день заезжала за ним не домой, в район Сиба, а в веселый квартал Акасака.
Иосидзо Кусуми, хотя и пил сакэ вместе с директором, но как только разговор о делах заканчивался, брал свой портфель и немедленно уходил, без малейшего сожаления покидая и ресторан и женщин. Работа интересовала его куда больше, чем женщины. Его волновало острое ощущение тайной борьбы за наживу в обход строгих законов. Он заставлял Хиросэ финансировать чти сделки, часть выручки брал себе, а хозяину умел обеспечить до тридцати процентов и выше дохода в месяц. Намного более опытный, чем Хиросэ, этот человек был беспощаден.и холоден,.как лезвие ножа. На работе в конторе он был молчалив и целыми днями только и знал что щелкал на счетах, производя впечатление человека туповатого и довольно нерасторопного.
Как-то раз, в начале апреля, они сидели за бутылкой пива в уединенном помещении ресторана в Акасака. Был тот неопределенный час, когда гейши еще не пришли и гости не знают, чем заняться. Хиросэ, опираясь локтем на циновку, смотрел в окутанный сумерками сад.
— Знаешь, Кусуми-кун, я решил жениться. Что ты на это скажешь? — неожиданно сказал он.
— Хо!—удивился Кусуми.— Обратились, значит, на праведный путь?
— Не в этом дело. Просто наскучили гейши.
— Ну, если наскучили, тогда самое время, женитесь. Есть уже кто-нибудь на примете?
— Да как сказать...
— А госпожа, которую вы отправили в Нагаока? Решили, значит, окончательно с ней расстаться?
— Да. Такая жена мне не нужна.
— Тогда нужно бы все оформить как следует, иначе может получиться неудобно.
— Вот что, Кусуми, завтра же напиши ей письмо. И пошли кого-нибудь.
— Написать можно, только как вы распорядитесь?
— Денег я ей не дам. Не за что. Она их не заслужила. Что, скажешь — нет? Пусть забирает свои вещи, и все.
— Ах так. Отлично, так и поступим.
Что бы ни сказал хозяин, Кусуми и бровью не поводил. За толстыми стеклами очков, которые он носил из-за сильной близорукости, нельзя было рассмотреть выражение его глаз. Худое, увядшее лицо Кусуми оживлялось, только когда дело касалось работы.
