И, как нарочно, именно в это безотрадное время неожиданно пришло письмо от Дзюдзиро Хиросэ. После обеда Иоко возвращалась из столовой в провизорскую, когда дежурный, сидевший у входа, подал ей письмо. На большом конверте стоял штамп «Акционерное типографское общество «Тосин», сбоку пером было приписано имя Хиросэ.
Некоторое время Иоко, словно в рассеянности, неподвижно стояла на месте с письмом в руке. Прошло уже около двух месяцев с тех пор, как он выписался из госпиталя. Всякие отношения между ними давно и навсегда порваны. И теперь вдруг это письмо... Она не знала, на что решиться. Ей не хотелось больше иметь ничего общего с этим человеком. Сейчас, когда просто выжить и то стало нелегкой задачей, не следует брать па сердце дополнительное тяжелое бремя. Ей хотелось бы забыть даже Тайскэ, если б она могла.
Внутренне ожесточившись, она сложила письмо вдвое, не распечатывая конверта, и опустила в карман.
Вернувшись домой, в Мэгуро, она тоже не стала читать письмо. В больнице отца всегда было много работы. Некоторых сестер мобилизовали в патриотические отряды, другие сами уехали из Токио в провинцию из-за продовольственных трудностей, и в лечебнице Кодама резко сократился штат служащих. Единственная оставшаяся сестра буквально разрывалась на части, ухаживая за лежавшими в стационаре больными.
При свете тусклой лампы, горевшей в аптеке, Иоко помогала отцу; она готовила лекарства для пациентов, дезинфицировала инструменты, сматывала бинты. Работала она проворно, сосредоточенно, ни на секунду не отвлекаясь. В такие минуты в ее хмуром, строгом лице появлялась какая-то суровость, угнетающе действовавшая на окружающих, и сестра в лечебнице, пожалуй, даже не любила, когда Иоко ей помогала. Но Иоко не заботилась о том, какое впечатление она производит. Чтобы найти в себе силы жить этой жизнью без надежд, без желаний, необходимо было забыться в напряженном труде. Когда работа заканчивалась, тоска и отчаяние ощущались сильнее. И, стараясь хоть на минуту отсрочить эту неизбежную встречу лицом к лицу с собственной опустошенностью и отчаянием, она с головой уходила в работу.
Когда оканчивается работа, усталость и чувство опустошенности разом проникают в сознание; одиночество и неизбывная тревога, боль и безысходность терзают душу... Иоко поспешно легла в постель, погасила свет и закрыла глаза, но никак не могла уснуть. Возбужденные нервы находились в состоянии странного раздражения. Иоко поняла, что не заснет, пока точно не уяснит себе, почему у нее так беспокойно на сердце.
Минут через тридцать она снова зажгла настольную лампу и решительно распечатала письмо Хиросэ. Знакомый твердый почерк...
Письмо оказалось очень коротким. Она быстро пробежала его глазами и почувствовала нечто похожее на разочарование. Это было приглашение в гости, где после стереотипных фраз о благодарности, которую Хиросэ испытывает к ней за «внимание и заботу, проявленные во время моего пребывания в госпитале», в конце стояло: «...желая выразить вам свою искреннюю признательность, прошу Вас почтить меня визитом двадцать третьего апреля в шесть часов вечера». Да что это, за кого он ее принимает? Неужели он воображает, что она пойдет к нему в гости?! Сунув скомканное письмо под подушку, она погасила лампу. Но уснуть все-таки не могла. Ее разбирала злость — на кого, она сама толком не понимала.
На следующий день вечером, когда Иоко уже собиралась домой, служащая из приемной подала ей пакет, перевязанный шнурком. Хиросэ прислал этот пакет с посыльным.
Дома, у себя в комнате, Иоко открыла сверток. В нем оказался отрез дорогой коричневой шерсти. Когда опа развернула ткань, на кромке мелькнуло клеймо «Маде т Еп§1апй». Давно уже ни в одном из магазинов по осталось таких высококачественных товаров. В складке лежала записка.
Много лет ей не приходилось радоваться новому платью. Сейчас, впервые за долгое время, она вспомнила радостное ощущение быть нарядно и красиво одетой и некоторое время молча смотрела на лежавшую перед пей ткань. Что, собственно говоря, замышляет Хиросэ, па что он рассчитывает? Прислать ей ни с того ни с сего такой дорогой подарок — какой умысел за этим кроется? Она внутренне насторожилась, затем почувствовала ожесточение. И все-таки в душе она испытала блаженство при мысли о платье, сшитом из этой дорогой тонкой ткани. Эта шерсть годится и па костюм. Пойдет и для платья-костюма. А если сделать широкую юбку, а лиф украсить отделкой, возможно платье будет выглядеть эффектнее всего...
Она испытывала противоречивые чувства. Хиросэ был по-прежнему ненавистен, но радость при мысли о новом платье жила в душе совсем независимо от этой ненависти. Окружающая жизнь была так убога, всеобщая нищета так сильна, что у Иоко не хватало сил подавить в себе эту радость. Столько дней не видевшая ни отрады, ни утешения, она изголодалась сердцем по счастью и незаметно для себя стала слаба душой. Тем не менее где-то в глубине шевелилось тягостное сознание: «Я не должна принимать эту ткань, нужно вернуть ее».
