— Значит, так и поступим. Ну а новая кандидатка что за особа? Девица?
— Нет, вдова. Муж был военный.
— Так, так. Где-нибудь служит?
— Она фармацевт.
— Фармацевт?.. Это загвоздка! С образованием, значит?..
— Очевидно. По-твоему, это загвоздка?
— Рассуждать любят много... И где же она работает?
В аптеке Военно-медицинской академии. Наверное, опа и сейчас еще там.
— Понимаю... Госпитальный роман. Значит, она тоже согласна?
— До этого дело еще не дошло. С тех пор как я выписался, ничего о ней не слыхал.
— Ну что ж, тогда попробуйте написать ей. Увидите, откликнется или нет
— Да вроде бы повода нет вдруг писать ей ни с того пи с сего
— Зачем вам какой-то повод?-Вы, знай себе, напишите, и ладно. Можно просто благодарственное письмо— весьма, мол, признателен за заботу во время пребывания в госпитале... А можете попросту пригласить се куда-нибудь вечером в знак благодарности...
— Ну, сюда, в Акасака, она вряд ли пойдет.
— А вы пригласите домой.
— Пожалуй... Но понимаешь, Кусуми, ведь это не то что гейша, так сразу с ней не поладишь. А я, по правде сказать, терпеть не могу всего этого ломанья и церемоний...— Хиросэ уже готов был идти на попятную.
— Вот так чудеса! А вы, хозяин, оказывается, против всякого ожидания, плохо разбираетесь в любовных делах. Женщина чем капризнее, тем она интереснее. Правда, у хозяина характер нетерпеливый, так что долгая канитель, пожалуй, придется вам не по вкусу... В таком случае купите ей кимоно или, скажем, кольцо с брильянтом. Одним словом, хоть мы с вами и не в Америке живем, а попытайтесь воздействовать, так сказать, вещественным способом...— В лице Иосидзо Кусуми, без малейшего смущения или колебания поучавшего Хиросэ совершенно так же, как он объяснял ему ход работ в типографии, сквозило в эту минуту какое-то дьявольское лукавство.
В марте Юмико окончила колледж, после чего была немедленно зачислена в «Патриотический отряд девушек» и отправлена в район Сёнан на военный завод, производивший авиационные пулеметы. Профессор Кошма, тревожась о слабом здоровье дочери, хотел было возражать, но, так как Юмико уже заставили подписаться под соответствующим документом, ему не оставалось ничего другого как покориться.
После отъезда Юмико в доме стало тихо и пусто, старые супруги остались почти в полном одиночестве. Когда умолкли звуки рояля, каждый вечер звучавшего под пальцами Юмико, Иоко почувствовала, что на сердце у нее стало еще более пусто, чем раньше. Музыка скрашивала ее одиночество. Теперь же, когда дом погрузился в тишину, она с новой силой ощутила, как пуста и бессмысленна ее повседневная жизнь. Приближалась вторая годовщина со дня смерти Тайскэ. Дни сменяли друг друга, заполненные однообразным трудом, и вот уже недалеко время, когда ей исполнится тридцать... Служба в Военно-медицинской академии в последнее время тоже стала казаться бессмысленной и неинтересной.
С тех пор как фельдфебель Хиросэ выписался из госпиталя, опасность, угрожавшая ей, миновала. Опасность исчезла, но на смену ей пришла скука. Ненависть придавала какой-то смысл жизни Иоко. Ненавидеть — уже само по себе было отрадно. Когда Хиросэ исчез, она стала еще сильнее тосковать о Тайскэ и жалела, что у нее не осталось от него ребенка.
Дела на фронте с каждым днем, с каждым часом шли все хуже и хуже, остров Сайпан подвергался непрерывным воздушным налетам, на Новой Гвинее поражения следовали за поражениями по всей линии фронта. В Китае японская армия словно увязла в болоте, не в силах сдвинуться с места. Плачевная обстановка на фронте сказывалась внутри страны: все вокруг стало убогим, безотрадным — одежда, пища, жилье. Всякая красота, всякая радость навсегда исчезли из жизни, не осталось ничего, что могло бы хоть как-то утешить и развеселить сердце молодой женщины.
В электричке, в которой Иоко каждое утро ездила на работу и вечером возвращалась домой, люди толкались, ругались, чуть не дрались друг с другом; ни малейшей вежливости, никакой взаимной любезности не сохранилось в отношениях между людьми — все кругом ссорились, словно стали лютыми врагами друг другу. Газ на кухне подавался только в определенные часы, и приходилось по дорогой цене покупать топливо у спекулянтов на черном рынке. Но и эти дрова нередко по ночам воровали. Сосед подозрительно смотрел на соседа, каждый готов был ежеминутно вступить в борьбу. И в самом деле, в этой схватке за жизнь непременно нужно было одержать победу над ближним, в противном случае призрак смерти придвигался вплотную. Так приходилось жить. Хотя бы разрешили зажечь яркий спет! Свет, может быть, скрасил бы тоску одиноких ночей. Но с наступлением сумерек вступал в силу приказ об обязательном затемнении, доставалось только тяжко вздыхать долгими вечерами в тусклом свете замаскированной лампочки. Бедствия, принесенные бесконечно долгой войной, постепенно проявились во всем своем жестоком обличье, сердца человеческие утратили благородство, люди уподобились животным, истерзанным голодом. Иоко устала жить, каждый день тяжким грузом ложился на душу.
