— ...как вам всем хорошо известно, наш тридцать четвертый полк, продолжая славные традиции бога войны подполковника Татибана, сохранил и приумножил славу неустрашимых сынов гор. Учения, в которых вам предстоит участвовать на этой неделе, считайте настоящим боем. Покажите закалку, которую вы приобрели в казармах. Командование полка от всего сердца желает всему личному составу батальона вернуться в расположение полка с блестящими успехами. Я кончил.
Прозвучала команда, и батальон рота за ротой двинулся вперед. Во дворе стоял бронзовый бюст — памятник «богу войны», подполковнику Татибана. Солдаты торжественным маршем прошли' мимо постамента, на котором был установлен бюст. Заросшее бородой суровое лицо, лицо офицера, убитого почти сорок лет назад...
«И прежде всего взять Шоушавьпо!» —-В ночной тишине раздается приказ.
И полк Сидзуока идет впереди, Батальон Татибана в первых рядах.
Старинная, с детских лет знакомая военная песня... Солдаты караула, выстроившись, смотрели вслед уходящему батальону. Выйдя за крепостную стену, батальон двинулся вдоль рва в город; от ветра вода покрылась рябью. Тайскэ Асидзава, с винтовкой на плече, шагал в шеренгах второй роты. Два с половиной месяца усиленной физической тренировки постепенно закалили его тело, но душа с каждым днем все больше погружалась в оцепенение.
Он шагал по пыльной дороге, опустив глаза. Когда тело включалось в это механическое движение, мозг тоже становился похожим на автомат — сознание вяло, неохотно отзывалось на внешние раздражения и само, по своей инициативе, не реагировало на окружающую обстановку. Командир полка твердил в своей речи о высоких идеалах империи, но у солдата Асидзава были безжалостно отняты все его стремления и идеалы. А человек, утративший идеалы, становится автоматом... На станции Сидзуока солдаты прошли на товарную платформу и разместились в воинском эшелоне. Пока шла погрузка людей, лошадей и орудий, наступил полдень. На обед съели по нескольку галет и запили водой. Глотая воду, Тайскэ почему-то вспомнил об Иоко. Тем временем состав тронулся.
Поезд бежал па восток вдоль залива Суруга. В окнах вагона то появлялись, то исчезали белоснежный пик Фудзи и лиловая вершина горы Аситака; показалось местечко Сэмбоммацубара, бухта Киёми. Солдаты, тесно набившиеся в вагон, вполголоса распевали песни, смеялись, спорили, дремали. О завтрашнем дне никто не думал. В отличие от жителей Токио и Осака, в отличие от студентов вроде Кунио и его друзей — то есть от те’х, кому не надо было завтра же идти на войну и кто тем не менее волновался и приходил в крайнее возбуждение при мысли о том, что война не за горами,— солдаты вовсе не думали ни о чем подобном.
Скорее наоборот, война представлялась им чем-то довольно далеким. Солдат куда больше интересовало, долгий или короткий будет сегодня отдых, даст ли каптенармус рисовые плюшки на ужин и как ухитриться прожить сегодняшний день без побоев. Эти близкие насущные заботы целиком заполняли их головы. Слишком мало оставалось у них досуга, чтобы подумать хотя бы о собственных женах. Когда после отбоя солдаты валились па койки, они засыпали прежде чем успевали о ком-либо вспомнить.
Поезд прогромыхал по длинному железнодорожному мосту через реку Фудзигава.
Тайскэ стоял у окна, положив заплатанные локти на окопную раму, и смотрел на проплывавший мимо пейзаж, не принимая участия в смехе и болтовне. Он чувствовал себя совершенно одиноким.
Командир отделения Хиросэ ни разу не назначал его дежурным у проходной будки, он не поставил его часовым к складу боеприпасов, не давал никаких поручений за пределами расположения полка. Унтер считал Тайскэ опасной, подозрительной личностью. А опасной личности нельзя было доверить ответственное задание. Если послать его за ворота казармы, он, чего доброго, ухитрится «установить контакт» со своими «единомышленниками»... Прошло восемь лет с тех пор, как Тайскэ исключили из университета за участие в революционном движении, по еще и сегодня строжайший надзор за солдатом Асидзава нельзя было ослаблять ни на минуту. По мере' того как назревала опасность войны с Америкой, унтер все больше придирался к Тайскэ»
Каждый вечер, в восемь часов, Тайскэ должен был являться в комнату, где жил Хиросэ и другие унтер-офицеры. Среди книг на столе Хиросэ лежал блокнот.
— Господин унтер-офицер, солдат второго разряда Асидзава по вашему приказанию прибыл! — стоя навытяжку, рапортовал Тайскэ; и тогда Хиросэ, не прерывая грубовато-веселой болтовни с друзьями, бросал этот блокнот на стол перед Тайскэ.
Тайскэ садился за стол и записывал все свои мысли за истекший день. В стандартных, казенных выражениях он писал о храбрости, переполняющей его душу, о своей готовности умереть за империю. Закончив, он робко протягивал написанное унтеру. Хиросэ быстро пробегал глазами страницы и ласково улыбался.
