— Да ты что, шутки вздумал шутить, что ли? —говорил он.— Никакие это не твои мысли, а просто лозунги с агитационных плакатов. Такие слова хоть миллион раз пиши, я и смотреть на них не хочу! Вот враль проклятый! Пиши откровенно, что думаешь на самом деле, все пиши, без утайки! А то ведь ты каждый день, и вчера, и позавчера, пишешь все одно и то же! Вот, например, сегодня утром была тебе от меня вздрючка? Была. Поди разозлился? Наверное, в душе проклинал армию? Вот об этом и пиши, слышишь? Перепиши все это заново!
Но, несмотря на приказания Хиросэ, писать откровенно было ни в коем случае нельзя. Если бы Тайскэ написал все, что у него на душе, его положение еще больше ухудшилось бы. Хиросэ приказывал ему записывать свои мысли... Эти мысли терзали Тайскэ каждую ночь, а каждый день в казарме был для него пыткой. «Уж лучше поскорее попасть на фронт, под огонь и град пуль»,— думал Тайскэ. На фронте ему безусловно будет легче дышать... Кое-как подбирая фразы, одну нелепее другой, он заканчивал очередное «признание» за день, и тогда Хиросэ протягивал ему кусок пирога из бобового теста или какое-нибудь другое угощение.
— Ладно, ладно! Ты становишься хорошим солдатом. Ну-ну, старайся хорошенько! — угрожающе-ласково говорил он и отсылал Тайскэ обратно в казарму.
И не раз бывало, что Тайскэ, взрослый мужчина, украдкой плакал, лежа на своей койке...
Вершина Фудзи заполнила собой все окно. На склонах, близ селения Нанагомэ, клубилась пена облаков.
Рядом с Тайскэ па скамейке сидел Уруки, тоже солдат второго разряда, и дремал, обняв винтовку. Уруки спал рядом с Тайскэ в казарме и потому считался его «боевым другом». В прошлом корреспондент одной из токийских газет, Уруки тоже был призван из запаса.
Если молодые солдаты, проявляя завидную смекалку и «расторопность», лезли из кожи вон, стараясь заслужить похвалу начальства, то солдат второго разряда Уруки и пальцем не шевелил без прямого на то приказа. Он, как положено, отдавал честь командирам, но в душе совершенно не уважал их. Меньше всего он заботился о том, чтобы выслужиться, получить повышение. Уруки придерживался последовательно пассивной позиции.-Чуть только выдавалась свободная минута, он немедленно засыпал.
— Надо беречь здоровье,— говорил он.— Надорвешься, толку от этого будет мало.
Случалось, его били по щекам подошвой казарменной обуви или по тридцать минут заставляли держать винтовку «па караул». Уруки все сносил улыбаясь. Это был человек неиссякаемой душевной силы.
Опять избили... В третий раз со вчерашнего дня. Скоро у меня морда станет дубленая! — только и говорил оп при этом. Уруки был неуязвим. Никакие даже самые тяжелые испытания не способны были поранить эту твердую душу. Вчера унтер Хиросэ на чем свет стоит изругал Уруки за плохо вычищенную винтовку и заставил в знак извинения без конца отвешивать поклоны перед винтовкой.
— Виноват, госпожа винтовка образца тридцать восемь! Я очень провинился перед вами, госпожа винтовка образца тридцать восемь! должен был повторять Уруки при каждом поклоне.
Досталось своим чередом и Тайскэ: унтер решил, что он недостаточно хорошо ,вычистил’ ботинки, и Тайскэ было приказано вылизывать языком подошвы. У него набился полный рот грязи. Когда Тайскэ в отчаянии добрался наконец до своей койки, Уруки, пришивавший пуговицу к нижней рубашке, сказал ему:
— Знаешь что, приятель, ты совсем неправильную линию держишь! Да разве же можно принимать все это всерьез? Военная служба — тот же спектакль. Считай, что ты участвуешь в спектакле, и тогда ко всему будешь относиться спокойно. Говори для порядка слова, какие положено, ну а командиры по ходу действия будут, когда надо, тебя лупить... А этак ты долго не выдержишь.
Благодаря Уруки Тайскэ кое-как сносил жизнь в казарме. Да, в юности он много думал о справедливости, о законах, о революционном движении и тому подобных возвышенных идеалах. По, в сущности, вся его жизнь до сих пор была благополучной, изнежила его. Теперь, когда он попал в армию, его слабость обнаружилась в полной мере. У Тайскэ не оказалось внутренних сил противостоять враждебному окружению, он не обладал достаточной душевной закалкой, чтобы выносить ежеминутные оскорбления... Уруки дремлет, небритое лицо его безмятежно. Его сердце не знает страданий, и он способен дремать в любой обстановке...
Когда они прибыли в Нумадзу, вершина Фудзи уже подернулась мглой; отсюда эшелон повернул на север. На станции Готэмба — в пункте их назначения — сгустились ранние зимние сумерки. Было уже совсем темно.
В Готэмба имелась специально оборудованная воинская платформа, были даже краны для погрузки и выгрузки орудий.
