Солдаты батальона бежали и стреляли, стреляли и бежали под прикрытием огня станкового пулемета. Облака стремительно неслись по небу, то скрывая, то вновь приоткрывая сиявший зимним холодом серп луны, свет и тень быстро перемещались по земле. Ночь на плато наполнилась шумом, треском винтовочных выстрелов. Тайскэ Асидзава что было мочи бежал вперед по простреливавшейся противником зоне. Относиться к этим учениям как к театральному представлению он уже не мог — для этого он слишком устал. Все его физические и душевные силы уходили на то, чтобы не отстать от других. Тело горело, он обливался потом, одежда порвалась о колючки. Длинная цепь огня уходила вправо и влево от него, через холмы и заросли кустарника, через ложбины и сосновые рощи; то здесь, то там, как блуждающие огни, вспыхивали ружейные выстрелы. Непрерывно грохотали залпы орудий, тяжелым эхом отдаваясь под облаками, оглушая и притупляя слух. По временам доносились обрывки далеких выкриков команды:
— Второй взвод — вперед!
И, откликаясь на эту команду, тотчас же раздался голос унтер-офицера Хиросэ:
— Первое отделение — вперед!
Тайскэ ринулся вперед, сжимая в руке винтовку. Трава, доходившая до пояса, цеплялась за ноги. Он все бежал, бежал без оглядки и, зацепившись ногой за пень, оступился и упал в какую-то яму. На четвереньках выбрался из нее и, не поднимаясь, ползком взобрался на холм. Танки стреляли прямо над головой. Откуда-то справа отвечал огнем ручной пулемет.
— Второй взвод — вперед!
Где он бежит, куда — этого Тайскэ уже совершенно не соображал. Некогда было даже напиться воды из фляги. Во рту пересохло, на зубах скрипел песок. Он бежал, спотыкался, падал и снова бежал. В голове не осталось ни одной мысли, он уже окончательно потерял способность думать о чем-либо постороннем.
Последний бросок был совершен на расстоянии около трехсот метров, и тут прозвучал горн, возвестивший окончание учений. Услышав гори, солдаты повалились
на землю и,' бросив винтовки с примкнутыми штыками, тяжело переводили дыхание. Ощупью находили фляги и, захлебываясь, пили всю воду до дна. За рваными тучами плыл полумесяц, покрытая снегами вершина Фудзи сверкала белым льдистым сиянием.
Человек, лежавший неподалеку от Тайскэ, подняв голову, спросил:
— Асидзава! Ты?
— Да.
— Ну, как ты? — человек приподнялся и сел, скрестив ноги. Это был Уруки.— Все в порядке?
— В порядке.
— Здорово позабавились, правда? — Уруки рассмеялся коротким ироническим смехом.
Приказ «Второй взвод — становись!» прозвучал неожиданно уныло во внезапно наступившем безмолвии ночи. На холме выросла большая темная тень унтер-офицера Хиросэ.
— Первое отделение — ко мне!
Тайскэ с трудом поднялся на дрожащих от усталости ногах. Пот быстро остывал, и только теперь Тайскэ заметил, каким холодом веет ледяной зимний ветер. Опираясь на винтовки с примкнутыми штыками, солдаты отделения построились перед Хиросэ. С самого утра никто ничего не ел. Но, хотя желудки у всех были пусты, есть не хотелось. Тайскэ с трудом держался на ногах, едва не падая от усталости. В темноте там и сям на холмах слышались перекличка и слова команды. В коротких паузах беззвучно клубился в свете луны белый пар тяжелого дыхания солдат.
Командир батальона поднялся на холм, где стоял шест с флагом, и начал разбор маневров. В казенных, стандартных выражениях он хвалил отличившихся. Его никто не слушал. Всем хотелось как можно скорее добраться до бараков и заснуть. До военного городка в Итадзума было около километра.
Наконец разбор кончился; только теперь учения считались полностью законченными. И офицеры и солдаты устало перевели дыхание. В темноте послышалось бренчание снимаемый с винтовок штыков. Танки, тяжело грохоча моторами, ушли. На обширном плато у подножья Фудзи, по которому со вчерашнего дня, на протяжении двух суток бегали, ползали и суетились люди, вновь воцарилась прежняя тишина. Далеко вокруг простиралась безмолвная пустыня, озаренная призрачным светом луны. Тайскэ снял с винтовки штык, перевернул его и хотел вложить в ножны. Ножен не было. Он ощупал пояс рукой — тонкий кожаный ремешок, на котором были подвешены ножны, порвался; очевидно, он где-то их обронил.
— Уруки, беда...
— Что еще стряслось?
— Я потерял ножны! .
— О черт! Болван! Лез из кожи вон, вот и нарвался! Беда с тобой! Ну что ж, придется тебе повиниться!
Они разговаривали шепотом, но звук их голосов долетел до ушей Хиросэ. Он подошел на несколько шагов ближе к строю.
— В чем дело? Что там такое?
Ни Тайскэ, ни Уруки не отвечали. Тайскэ внутренне содрогнулся. Нотерн пожен не могла кончиться добром.
— Кто сейчас болтал?
— Я, Уруки.
— В чем дело?
Тайскэ сделал шаг вперед.
— Я потерял ножны от штыка.
Что-о? — сказал унтер, и в голосе его послышались зловещие нотки.— Кто это? Асидзава, ты?
— Так точно, Асидзава.
— Так что ж, по-твоему, потерял и ладно, а? Ты от кого получил этот штык?
Тайскэ молчал.
— От кого штык получил, я спрашиваю?
— Пожалован его величеством императором.
— Так, по-твоему, можно его терять, а?
— Никак нет. Когда рассветет, я отыщу ножны.
