Я смиренно выдыхаю, расправляя плечи, уговариваю свое сердце не стучать так быстро и громко. И оно даже останавливается на миг, когда стены вибрируют от грома и раздается крик. Крик не в эпизоде, а в университете. От страха тело мигом каменеет. В глазах мигают красно-фиолетовые круги и полоски, словно кто-то нацепил на меня дурацкие 3D-очки. Я слышу, как рокочет кровь в венах, и где-то там, точно под тонной воды, пробивается писклявый голос Кати. Она вскакивает, утягивая меня за собой, кое-как отрывая от пола. Ноги тяжелые, непослушные, почти не гнутся. Катя чуть ли не тащит меня на себе, когда мы проносимся по лестнице и вылетаем на улицу.
Вокруг ни души, словно в ужасном сне. Бегу на ощупь, ориентируясь только на руку Кати. В ногах путается подол, который напоминает, что все это не сон и я легко разобью себе нос, если сейчас же не подниму его.
Не помню, как оказываюсь на пустой детской площадке. Фонари и желтые окна домов освещают двор, где мы останавливаемся буквально на минуту. Чуть отдышавшись, добегаем до метро, заходим в первый же вагон, где сидим молча, крепко держась за руки. Первой молчание нарушаю я, внимательно оглядев пассажиров, Катю и себя:
– Думаешь, мы должны кому-нибудь рассказать?
Катя крепче стискивает мою руку, расширяя ноздри. Не поворачивая головы, шепчет:
– Наверное. А ты?
– Наверное.
– Вот же… – она поджимает губы, подбирая более цензурный эпитет, – Линдал!
Ранние подъемы – это катастрофа. Особенно если всю ночь провести в тревожном беспамятстве. Я кое-как отрываю себя от кровати. Едва ли не засыпая за столом, случайно разбиваю чашку, поэтому кофе пью из большой термокружки. После этого к сонливости прибавляется бешеное сердцебиение. Повязывая хиджаб, трижды теряю булавки, а от любимой рубашки отрывается пуговица. Роняю телефон, проверяя, работает ли SOS-вызов, куда я добавила номер Кати. Все валится из рук, стоит мне только подумать про универ. Теперь это здание кажется каменным чудовищем, а темно-красные стены – кровавыми. Наверное, это все тру-крайм виноват.
Быть на заднем дворе, который живет привычную жизнь, теперь странно. Хочется постоянно оглядываться то на окна, то на вход, то на людей… Но ничего нового. Ничего исключительного, кроме свободного места у фонтана. Я сразу занимаю его, наблюдая, как Катя кокетливо прячет смех в ладошку, разговаривая с Даней.
Окунаю руку в холодную сентябрьскую воду, ощущая покалывание.
Цокаю и обреченно гляжу на тяжелые темные тучи, плотно облегающие небо. Подставляю лицо холодному ветру и наконец вытаскиваю руку, по привычке вытираю о подол.
По дворику проносится дикий, отчаянный вопль, который словно звучит отовсюду. Вздрагиваю, оглядываясь по сторонам. Толпа расступается, и рядом с фонтаном появляется коротко стриженная блондинка в мужской серой толстовке и рваных джинсах. Она оттягивает воротник, точно ей нечем дышать. Крик срывается на хрип, смешиваясь со слезами, когда девушка, задыхаясь, падает на колени. Несколько человек подхватывают ее, наперебой засыпая вопросами. Она же, продолжая сотрясаться от рыданий, тычет тонким раскрасневшимся пальцем на ряд густых кустов, которые огораживают фасад университета от дворика. Я приподнимаюсь, пытаясь разглядеть что-то большее, чем просто траву. Но из-за зевак ничего не видно. Из разных уголков двора раздаются новые крики, вздохи, стоны, сожаления и слезы. В этот же момент выходят охранники и несколько педагогов. Александр Альбертович разгоняет студентов, окруживших блондинку.
– Занятия отменяются, – сухо командует он, поднимая тоненькое тело и быстро скрываясь за большими дверьми.
Я дергаюсь, когда Катя тянет меня за рукав, вынуждая наклониться.
– Ты видела? – шипит она. – Там парень мертвый. Под окном прям. За кустами.
Кабинеты главарей всегда однотипны: большой стол с компьютером, ряд уродливых казенных шкафов, портреты и грамоты на светло-желтых стенах, бесчисленное количество горшков с цветами и, разумеется, второй стол со стульями для гостей.
– Значит, кудрявый парень вышел из студии, так?
Я молча поправляю ободок на волосах, ожидая, когда Нура ответит на те же самые вопросы, что и я пару минут назад. На удивление она не мнет подол и не крутит кольца на пальцах. Ее страх выдает только дрожащий голос. Но думаю, что об убийстве трудно говорить иначе. Хотя ректору это запросто удается: его голос звучит так равнодушно, он даже не пытается скрыть усталость.
Нура еще раз рассказывает про звуки, которые мы спутали с громом, и вдруг выдает:
– Решили переждать дождь, которого не было, как мы поняли потом. Вот, просто мы еще подкаст досмотреть хотели, про Линдала…
– Маньяка?
От ухмылки кадык Альберта Алексеевича дергается. Злость будто хватает меня за плечи, и те мгновенно расправляются.