– Кофе, – не отрывая от залитого потолка взгляд, отвечаю я.
– Кофе кончился, сделать чай? – Нура садится на край моей кровати. – Кит, выходить бы уже надо.
– Выходи. – Кутаюсь в одеяло с головой, поджимая ноги.
Нура смекает, что настроение у меня ни к черту, и, оставив любую попытку растормошить, быстро ретируется. Я же продолжаю валяться до тех пор, пока за стеной не начинают орать депрессивные песни. Хоть плейлист и подходящий для этого дня, но пение настолько ужасно, что слушать его больше невозможно.
Кое-как отдираю себя от кровати и плетусь к обеденному столу. Там под салфеткой с нарисованным сердечком прячется бутерброд. Откусываю кусочек, вздыхая под дикий вой соседок.
– Я просто хочу побыть в одиночестве! Неужели это так много?
Одиночество – это хроническая болячка единственных детей, которая идет в комплекте с эгоизмом, – так говорит мама. Делиться ничем и ни с кем не надо, лучшее всегда достается тебе. Внимание, любовь и забота – все одному лицу. Отдельная комната, а в пятом классе даже две: одна у мамы, вторая у папы. После развода вообще всего становится в два раза больше. Единственный минус – поведенческая деградация родителей. Мама быстро превратилась в капризного ребенка и ввела мораторий на слово «папа» и имя Денис. Папа, собиравшийся уйти к любовнице, закатывал такие сцены, что стал напоминать соседского мальчика, которому тогда едва ли было три года.
Во всем этом безумии островком спокойствия стала дружба с новенькой, которая ничего не знала о моей семье и правилах русского языка. Нура не шушукалась на переменах, не дружила против или за. Тихая, уступчивая, ненавязчивая. Возможно, поэтому никто и не хотел с ней водиться. Не знаю.
Концерты с выяснением отношений и дележкой имущества проходили почти каждый вечер, пока родители не разъехались. Когда столкновения были особенно горячими (то есть почти всегда), я оставалась у Нуры. Наверняка потому и привыкла так быстро к закидонам ее семьи. Мама долго выступала против ночевок у Алиевых, но в конце концов смирилась, сказав:
– Ты ж моя плесень, везде тебе хорошо – и с отцом, и с приезжими.
– Что ж, значит, и в общаге приживусь.
Смотрю на перевернутое отражение в чайной ложке и издаю вымученный стон. Под глазами залегли темные круги, черные точки словно увеличились за одну ночь и теперь борются за внимание с пробивающимися светлыми волосками над верхней губой. Такой я помню себя только после расставаний. Жалкий вид. Редкое удовольствие, от которого нужно срочно избавляться.
Дожевывая бутерброд, вываливаю косметику рядом с круглым зеркалом на металлической ножке.
– Посмотрим, что тут у нас. – Хватаюсь за щипчики, подпевая соседкам, которые навзрыд воют «Знаешь ли ты».
В каждом сериале есть особенная сцена. Сцена – фееричное событие, когда главная героиня впервые становится «видимой». Она красивая, как январские фейерверки. Все оборачиваются на нее, разглядывают с завистью, интересом или гордостью. Камера почему-то обязательно снимает ее волосы, как в рекламе шампуня. Все в слоумо, под невыносимо нежную мелодию. А потом ее замечает тот самый парень, их взгляды встречаются, и… Александр Альбертович смотрит на меня молча, когда я шагаю вдоль рядов притихшей аудитории, и звонкое цоканье каблуков эхом отражается от стен. Сонные лица одногруппников тут же обращаются ко мне. Я ловлю его взгляд, и, кажется, сердце пропускает удар.
– Каждый должен сдать тест во время этой пары. Сдаем по двое в сотом кабинете, – продолжает он, уткнувшись в бумажки, совсем будничным голосом. – Сдали – и сразу обратно. Дамы, никаких туалетов. Юноши, никаких перекуров. Все ясно?
– Да, – смело отвечаю я, стоя напротив, в нескольких метрах от белой кафедры.
– Отлично, вот вы и пойдете первой.
– Хорошо, – соглашаюсь без тени сомнения. Хотя понятия не имею, о каком тесте идет речь.
Быстро выцепляю взглядом белый хиджаб – Нура-то точно готовилась. Тянусь к ней, но на плечо падает теплая широкая ладонь:
– Погнали! – Даня разворачивает меня и чуть ли не вприпрыжку несется к двери.
– Длинный, ты потише. Я на каблуках вообще-то.
– А чего красивая такая сегодня?
– Неправильный вопрос, – недовольно смотрю на Даню, когда он открывает дверь и по-джентльменски пропускает меня вперед.
– То есть нарядная. Красивая ты всегда, конечно.
– Конечно. – Какой черт меня дернул пойти в туфлях?
Спускаюсь по лестнице, не выпрямляя ног, ухватив за локоть Длинного и вцепившись в перила. Лестница, которая и без того немаленькая, сейчас кажется просто невыносимо гигантской. Ступеньки ощущаются кривыми, скользкими и бесконечными. Так что я судорожно плюхаюсь на подоконник, как только мы доползаем до первого этажа.
– Нельзя же, Кать.
– А кто запретит?
Даня громко шмыгает носом, переступая с ноги на ногу, озирается по сторонам.
– Господи, Длинный, замри уже! Укачало.