Сталин еще раз поднял и опустил глаза, открыл красную сафьяновую папку, нашел нужную бумагу. На глянцевитых листах пестрели цифры, некоторые из них были аккуратно подчеркнуты зелеными чернилами. Справку эту прислал ему Маленков по совету Берия. Приехав из Волынского, от Сталина, Берия позвонил Маленкову:
— Старик не пожелал меня слушать и велел Поскребышеву вызвать в Москву этого Заградина из Ветлужска. Ты подошли-ка ему нужные цифры. А то рассвирепеет…
Маленков удивился:
— Подумаешь, величина — Заградин.
Берия помолчал какое-то мгновение, в глазах мелькнула снисходительная усмешка.
— Я тебе говорю, подошли, значит, подошли. Не в Заградине дело. Могут и другие такие же песни петь.
И вот глянцевитая, лощеная бумага с ровными колонками цифр лежала в сафьяновой папке перед Сталиным. Он смотрел то на цифры, подчеркнутые зелеными чернилами, то на Заградина.
— Вот вы о стране печетесь, Заградин. А в своем Ветлужске порядка никак не наведете.
— Хвастаться нам пока нечем. Это верно, Иосиф Виссарионович.
— Да уж где там хвастаться. Шатает вас из стороны в сторону. Объединение, укрупнение, сселение… А главное, главное — общественное хозяйство — забываете. Да, да. Забываете.
— Иосиф Виссарионович, но ведь вы неоднократно указывали, что крупное хозяйство — производительнее, рациональнее, перспективнее. Именно поэтому мы и ухватились за эти меры.
— Ухватиться-то вы ухватились, да не за тот конец. Эти меры, особенно для центральных областей, пока преждевременны. Это вы вприпрыжку за Хрущевым побежали. Ведь укрупнение колхозов вы вслед за москвичами начали. А слияние деревень — это, конечно же, следствие его статьи в «Правде». Разве не так? Товарищ Хрущев часто сначала делает, а потом думает. — Затем с мимолетной усмешкой Сталин пошутил: — Вот гопак он отплясывает лихо. Этого не отнимешь.
— Мы планировали провести сселение прежде всего в крепких артелях.
— А вы сделайте, чтобы все артели были крепкими. Вот тогда мы ваши потуги поддержим.
Сталин замолчал. Молчал и Заградин. Он подумал еще раз о том, что кто-то подготовил Сталина к встрече с ним и, видимо, не пожалел красок, чтобы обрисовать и самого Заградина, и его выступление на Совете Министров, и все ветлужские дела.
Павлу Васильевичу вдруг сделалось тоскливо до отчаяния, он почувствовал мучительную, парализующую усталость и какую-то гнетущую, давящую тяжесть. Он посмотрел на Сталина и тревожно спросил:
— Значит, мы ошиблись, товарищ Сталин?
— Значит, ошиблись, товарищ Заградин.
Сталин уловил унылые, мрачные нотки в голосе Заградина и отнес это к тому, что Заградин с ним не согласен.
Он нахмурился, долго молчал и мрачно, вопросительно проговорил:
— Как же можно руководить людьми, целой областью, с таким смятенным умом, с такими мыслями? И какой же вы большевик, если ударяетесь в панику от частностей, от двух-трех увиденных фактов? Уметь анализировать явления, делать правильные выводы из фактов — это то, что отличает руководителя от руководимых, от массы. Пора бы это уяснить.
Сталин знал, что стоит ему сказать всего лишь одно-два слова — и не будет здесь этого Заградина. Да и вообще нигде его больше не будет. Но проникновенная, взволнованная озабоченность Павла Васильевича сельскими делами, его искренность, неодолимая убежденность в своих суждениях и мыслях не могли не быть замеченными. Сталин долго смотрел на него, а потом, отвечая каким-то своим мыслям, проговорил как бы сам себе:
— Ладно, посмотрим…
Он приглушенно, хрипловатым голосом, в упор глядя на Заградина, спросил:
— Что у вас еще ко мне?
— Иосиф Виссарионович, очень прошу правильно понять меня. Очень прошу. Я глубоко убежден, что если вы не вмешаетесь, если не принять решительных мер, то в деревне может создаться еще более сложная, ну просто отчаянная обстановка.
Сталин оборвал Заградина грубо и категорично. Из-за облика сдержанного, а моментами чуть ли не добродушного человека предстал другой Сталин — властный, беспощадный, крутой.
— Цицерон как-то сказал: каждый человек может заблуждаться, но упорствовать в заблуждении может только глупец. Очень верно сказано. Не находите, Заградин? А?
Павел Васильевич встал и стал утираться большим белым платком. Сталин молча прошелся по кабинету, раскурил потухшую трубку и, подойдя к Заградину, пристально посмотрел на него и вдруг спросил:
— А почему у вас глаза бегают, Заградин? А? Почему?
Павел Васильевич зажмурился на секунду, пожал плечами и, решив расценить эти слова как шутку, стараясь улыбнуться, ответил:
— В народе, товарищ Сталин, говорят так: «По дыму над баней пара не угадаешь…»
Сталин, хмуря брови, задумался, видимо прикидывая, как отнестись к этим словам. И, не приняв шутки, все так же хмуро заметил:
— А психология мужичка, оказывается, штука цепкая. Очень цепкая. Да, да. Вот смотрите — и вас в плену держит. Именно так. Ну ладно, Заградин, спасибо за беседу. Пора и вам и нам отдохнуть.
Заградин встал и вопросительно поглядел на Сталина, ожидая, что он скажет еще. Сталин метнул на него усталый, настороженный взгляд и отрывисто бросил:
— До свиданья.
