— Мысли у него такие… я бы сказал, не наши мысли… В совхозах, по его мнению, плохо, в МТС плохо, а в колхозах еще хуже. Он, видите ли, считает, что у нас ошибочный, неверный учет. Наша система подсчета урожайности, по его мнению, фикция. В общем, если верить Заградину, на селе у нас вообще черт-те что творится. Колхозники перебиваются с хлеба на воду и чуть ли не толпами уходят в город. Я ему говорю: «Ты что же, считаешь, что вся гигантская работа, которую провели в деревне партия, товарищ Сталин, — это что, шутки?» Ну, в общем, перерожденец… А разные новации с укрупнением колхозов, сселением деревень? Ведь это не что иное, как подмена линии ЦК, ваших указаний… Тут дело не без чьих-то советов, — со значением добавил Берия и замолчал, видимо ожидая расспросов. Но Сталин молчал, и он заговорил вновь:
— Самое главное здесь то, что причины всех этих пируэтов у Заградина не случайны. Нет, не случайны. Все это, конечно, гораздо глубже. Надо поподробнее разобраться с этим новоявленным аграрником. Есть у нас кое-какие зацепки и материалы. Предположения и сигналы были и раньше… Область засорена, и довольно основательно.
— Зацепки, предположения, сигналы, — раздраженно заметил Сталин. — Факты, факты давайте, а не гаданья на кофейной гуще. Какие же вы, к черту, чекисты, если зацепки имеете, а фактов добыть не можете?
— Замечание правильное, Иосиф Виссарионович, абсолютно правильное. Мы сделаем все. Все сделаем…
Берия хотел говорить еще о чем-то, но, увидев рассеянный взгляд Сталина, воздержался. Тот молчал долго, видимо обдумывая что-то. Затем, подняв рюмку, проговорил:
— Выпьем за чекистов. Будем надеяться, что они стоят этого.
Берия поспешно поднял рюмку. Сталин с хмурой усмешкой посоветовал:
— Наливай фужер. Тебе за чекистов разве такой рюмкой надо пить?
Берия с готовностью ответил:
— Согласен, Иосиф Виссарионович, согласен. — И, торопливо наполнив водкой высокий хрустальный бокал, добавил: — За такой тост готов выпить хоть два бокала сразу.
Выпив, долго молчали. Потом Сталин встал, прошелся мимо Берия, мимо пустых, тесно прижавшихся к столу стульев и вновь вернулся к своему месту. И, словно диктуя кому-то, разрубая правой рукой воздух в такт своим словам, проговорил:
— Следствия без причин не бывает… Это во-первых. Психология крестьянина — сложнейшая область человеческой натуры, ларец за семью замками. Это во-вторых. Заградин — хочет он этого или не хочет — выразитель этой мужицкой, крестьянской психологии. Это, следовательно, в-третьих… Вообще-то на него это похоже. Знаю я его не близко, но этакое мудрствование заметил давно… Отсюда у него и панибратское отношение к мужику. А для доброты время еще не приспело. Нет. Не приспело. На мужика чем больше жмешь, тем больше выжмешь. Этому учит история, этому учит опыт.
Он отошел к передней овальной стене зала и, раздвинув шторы, долго стоял, вглядываясь сквозь толстые стекла в сумрачную глушь ночи. Затем хрипловатым голосом проговорил:
— Ну что ж, разберемся. Хочу поговорить с ним. Все таки интересно, что за прожекты у этого реформатора. Может, что и толковое предложит? А?
— Сомневаюсь, глубоко сомневаюсь, товарищ Сталин. Не советую тратить время.
Сталин нахмурился. Он не любил советов.
— Заградин уже вызван в Москву.
…Павел Васильевич, разумеется, не знал об этом разговоре, но, беседуя сейчас со Сталиным, чувствовал, что его слова не проникают в душу собеседника, наталкиваясь на какую-то глухую стену настороженности. Сталин не прерывал Заградина, но слушал как-то рассеянно и все чертил и чертил толстым синим карандашом замысловатые линии на белой плотной бумаге большого открытого блокнота.
Заградин говорил то, что говорил на Совете Министров, адресуясь к Маленкову, Молотову, Берия, Кагановичу и другим членам Президиума, но говорил сейчас более горячо, взволнованно, с нескрываемой душевной болью, с неподдельной тревогой, звучавшей в каждом слове. Через некоторое время Сталин остановил его:
— Одну минутку.
Павел Васильевич замолчал. Было слышно, как монотонно стучат большие часы на камине, а на улице ветер кидает снежную россыпь в глухие дощатые барьеры, которыми были обнесены веранды дачи.
Сталин долго прищурясь смотрел в даль комнаты. Потом встал, не торопясь подошел к ореховой полке, что тянулась по всей стене, взял вырезанные из «Огонька» цветные иллюстрации, не спеша, тщательно стал рассматривать их, поворачивая к свету, далеко отставляя от глаз. Затем достал из-под журналов молоток, гвозди и стал прибивать иллюстрации к стене. Заградин молча наблюдал за его работой. Возвратясь на свое место, Сталин проговорил, чуть ухмыляясь:
— Значит, запустили вы им ежа в штаны. А, Заградин?
— Не понимаю, товарищ Сталин.
— Ну я имею в виду ваше выступление на Совете Министров.
— Я ничего такого особенного там не сказал, товарищ Сталин.
— Не знаю уж чем, но кое-кого вы напугали.
— Да мне и говорить-то, в сущности, не пришлось. Я слово, а мне пяток вопросов навстречу.
— Ну, ну, не скромничайте. Говорят, вы такие вопросы привезли из своего Ветлужска, что некоторые наши деятели никак в себя от них не придут.
