Заградин пожал плечами.
Сталин поднял голову и пристально посмотрел на него.
— Скажите, Заградин, вы один у нас такой Фома-неверующий, такой пессимист или еще есть?
— Я не пессимист, товарищ Сталин. Наоборот.
— Логика вещей сильнее логики человеческих намерений. Это вам следовало бы помнить, Заградин. Иначе далеко, очень далеко забредете.
— Я хотел, чтобы Центральный Комитет знал все.
Сталин хмуро взглянул на него, но ничего не сказал и долго молчал, уйдя в свои мысли, затем, поеживаясь, проговорил:
— Что-то прохладно здесь, пойдемте-ка в кабинет. Там и закончим наш разговор.
Не дожидаясь ответа Заградина, Сталин пошел через зал к дверям своего кабинета. Павел Васильевич шел сзади. Он вновь, как и в самом начале беседы, почувствовал колющую боль и жалость при виде сгорбленной спины, сутулых плеч и седого стариковского затылка Сталина.
В кабинете горела большая настольная лампа с матовым абажуром. Ароматно пахло табаком, сизые волны дыма причудливыми бесформенными фигурами плавали под высоким дубовым потолком. Сталин то садился, то вставал со своего кресла и ходил, ходил по толстому мягкому ковру. Сам он почти не говорил, а Заградина слушал по-прежнему: то рассеянно, то настороженно, то с обостренно-нервозным вниманием.
Не надо было каких-то особых усилий или специальных познаний, чтобы увидеть за взволнованными словами Павла Васильевича тревожную, но зато истинную картину состояния сельского хозяйства страны. Непредвзято настроенный слушатель увидел бы в них и мизерные урожаи, и экономический развал многих хозяйств, и бедственное положение тысяч людей… В глухом от волнения голосе Заградина он услышал бы поистине народную тревогу за состояние земледелия в стране, за состояние колхозного производства. Узнал бы, что нужно советскому земледельцу, какие неотложные меры необходимы, чтобы серьезно помочь больной колхозной деревне. И то, что с ухмылками было отвергнуто и отброшено Маленковым, Берия, Кагановичем, могло, должно было найти истинную оценку, горячее одобрение и всемерную поддержку здесь, у Сталина.
Так, во всяком случае, думал, глубоко верил в это Заградин, прямо, до опасного предела откровенно высказывая здесь свои мысли, планы, наблюдения, свои тревоги, выношенные за многие годы партийной работы в разных районах страны, проверенные и перепроверенные в беседах с сотнями и тысячами людей, знающих деревню, живущих ее интересами.
После долгого, томительного молчания Сталин, исподлобья глядя на Заградина, глуховато проговорил:
— А я, грешным делом, думал, что у нас колхозный строй победил, социалистическая форма хозяйства оправдала себя и даже войну выдержала. И вообще думал, что булки не на деревьях растут… Выходит — ошибался.
Заградину сделалось холодно от этой иронии. Он поспешил объяснить свои мысли:
— Иосиф Виссарионович, я ни на одну минуту не сомневался в этом. Я хотел только сказать — подорваны у нас многие колхозы, никак на ноги не встанут.
— Слабые колхозы у нас, видимо, есть. Это так. Некоторые наши руководители уверовали в колхозы, как в икону. Они решили, коль скоро даны колхозы как социалистическая форма хозяйства, то этим уже решено все. Эти товарищи забывают, что колхозы — лишь форма хозяйственной организации. Правда, социалистическая, но только форма. Все зависит от того, какое содержание будет влито в эту форму…
— Самое опасное, Иосиф Виссарионович, то, что слабых, немощных колхозов становится все больше. Это пугает сильнее всего.
Сталин стремительно вскинул брови.
— Ну, пугаться, положим, не следует. Паника — это удел слабых. Да, да. Именно слабых.
Сказав это, он скосил глаза на стопку газет, лежащую справа. Одна из них, что лежала сверху, была развернута в пол-листа. Пристально и долго, будто завороженный, смотрел Сталин на газетные страницы. Там пестрели знакомые, привычные слова. Через всю первую полосу жирным шрифтом, как всегда, как обычно, шли шапки и заголовки рапортов. Товарищу Сталину… Товарищу Сталину. Под рапортом — рапорт, под рапортом — рапорт…
С газетной стопы Сталин перевел взгляд на Заградина. Глаза его сузились. Когда-то черные, теперь буроватые, припудренные сединой брови сомкнулись над переносицей, образовав как бы крылья птицы, распластанные в полете. Ему припомнилось сказанное Берия: «Не наши у него мысли, маловер этот Заградин, паникер».
«Кажется, действительно так. Видимо, из тех, что любят раздувать, смаковать недостатки. Зачем так рвался на беседу? И в чем меня хочет убедить? Завалил дело в Ветлужске, орешек оказался не по зубам, так теперь выискивает тропки-дорожки, чтобы остаться чистеньким? Дескать, не я виноват, а все, не только у нас плохо — везде плохо… Да, вероятно, именно так думает товарищ Заградин. Но ведь это расчет на простаков. Да. Опрометчиво думает товарищ Заградин. Очень опрометчиво».
