Прошли небольшой коридор, устланный коричневато-розовой ковровой дорожкой, и остановились около высокой двустворчатой двери. Заградин, мягко ступая по ворсу ковра, подумал о том, что кругом здесь, начиная от самого поворота с шоссе и кончая этим коридором, стоит незыблемая, глухая тишина. Ничто — ни звук постороннего голоса, ни порыв шаловливого ветра, ни взрыв веселого смеха — не может проникнуть сюда, в приземистый дом с наглухо закрытыми окнами…
Просторная комната, скорее напоминавшая зал заседаний, чем столовую, была полуосвещена. Три большие хрустальные люстры горели вполсвета. Стены, отделанные кленом и карельской березой, закругленный по карнизам потолок — также из дорогих сортов дерева — чуть поблескивали в мягком матовом полусвете. Массивный длинный стол посреди зала был наполовину накрыт белой льняной скатертью.
Сталин сидел один сбоку стола и был, как всегда, хмур. Глубокие морщины бороздили лоб, глаза с пристальной настороженностью следили за подходившим к нему Заградиным. Павла Васильевича это, однако, не озадачило, ибо не было для него неожиданным. Минутная робость, охватившая его в вестибюле, уже прошла. За эти дни после звонка Поскребышеву он передумал многое и внутренне был готов ко всему, чувствовал сейчас себя собранно, подтянуто, в состоянии какого-то спокойного внутреннего подъема. «Как перед боем», — подумал он.
— Здравствуйте, товарищ Сталин.
— Здравствуйте, товарищ Заградин, садитесь. Мне доложили, что вы требуете приема.
Тревога обдала Павла Васильевича тяжелой, гнетущей волной.
— Я просил о приеме, Иосиф Виссарионович.
— Знаю. Знаю. Но разницы не вижу. Раз первый секретарь обкома так настаивает на встрече, значит, дела у него неотложные, важнейшие. Так? Видимо, так. Слушаю вас.
— Я бы не решился беспокоить вас, Иосиф Виссарионович, если бы не крайние обстоятельства. — Заградин замолчал на секунду-другую и, с трудом проглотив вдруг подступивший к горлу комок, продолжал: — На селе у нас плохо, Иосиф Виссарионович…
Боясь, что его перебьют, заговорил быстро, торопливо, но уверенно и четко. Он говорил о низких урожаях зерна, картофеля, овощей, крайне резком сокращении поголовья скота, о запущенных, разоренных колхозах, из которых уходят люди… Говорил о том, как мало производится удобрений, сельскохозяйственных машин, об устаревшей системе цен на сельхозпродукцию, плохом снабжении деревни жизненно необходимым…
Сталин молча слушал, потом молча встал из-за стола и пошел открывать форточку, хотя в зале было умеренно тепло, духоты не чувствовалось. Когда он шел к окну, можно было заметить его сутулую, сгорбленную спину, седой стариковский затылок, сморщенную кожу шеи над воротником наглухо застегнутой куртки. Заградина больно кольнула острая, неуходящая жалость.
Широкая форточка, освобожденная от запорной пружины, плавно открылась. Свет люстр упал на грани ее толстого зеркального стекла, сверкнув рубиновой вспышкой. В зал ворвался ветер, зашелестел бумагами, что лежали на небольшом кабинетном рояле, стал теребить короткие, доходившие лишь до подоконников шторы на окнах.
Сталин вернулся на свое место, сидел молча, задумавшись. Заградин хотел продолжать, но хозяин заговорил сам:
— Мне сообщили о вашем выступлении на Совмине. Многое из того, что вы хотите рассказать, я знаю. Говорите короче.
Теперь Павел Васильевич говорил не так спокойно и твердо, без столь необходимой уверенности. Сталин смотрел на него, чуть прикрыв глаза правой рукой. Порой он как бы задумывался, будто сравнивая слова Заградина с какими-то другими словами и мыслями… Так, по крайней мере, показалось Павлу Васильевичу.
…Берия, Лаврентий Берия сумел рассказать Сталину о споре на Совете Министров раньше всех. Ужиная вчера в Волынском, он поднимал эту тему не раз. В конце беседы вернулся к ней вновь.
— Выступление Заградина, Иосиф Виссарионович, меня очень обеспокоило.
Они сидели вдвоем за огромным столом — Сталин сбоку, Берия во главе стола. Он любил именно это место. Сталин никогда не садился на него, остальные — никто не решались.
Сталин налил в граненую высокую рюмку водку пополам с красным вином. Берия тут же наполнил свою.
— Скажи, Лаврентий, почему многие из наших глаза прячут? А? Ведь глаза — зеркало души. Верно? Истина старая как мир. Раз глаза у человека бегают, значит, наверняка он что-то нашкодил. А? То ли в мыслях, то ли в делах. Как думаешь?
— Замечательно сказано, — хрипловато рассмеялся Берия. — Вы, как всегда, в точку, Коба. Человеку с чистой совестью прятаться нет смысла. — Произнеся это, он уставился на Сталина своими выпуклыми, желтоватыми глазами, как бы приглашая его проверить правдивость только что сказанных слов.
— Так что ты хотел сказать о Заградине?
