— Я, собственно… за советом и помощью. Хочу заняться чем-то более существенным. Изнываю от неудовлетворенности своей работой.
Курганов пристально посмотрел на Удачина, пытаясь понять, что кроется за всем этим. Он ведь достаточно хорошо знал Виктора Викторовича.
— Что, должность не устраивает или характер работы?
— Ни то, ни другое.
Курганов заговорил не сразу.
— Будь вы человеком попроще, с меньшими амбициями… Ведь если вы не забыли…
Удачин, приложив руки к груди, как грешник в раскаянии зачастил:
— Михаил Сергеевич, я все помню. Грехов у меня перед вами много. Был против вашего прихода в Приозерье, ставил вопрос о вас в обкоме, ратовал против вас на пленуме райкома… Все помню и… осуждаю себя…
Курганов прервал его:
— Я не об этом. Я что хотел сказать… Когда на следующий день после пленума вы были у меня с вопросом, что делать, я советовал оставаться в районе. Вы не захотели, и это было ошибкой. Обида взяла верх. А на кого обижаться-то было? На коммунистов? Так это ж их право выбирать своих руководителей. На партию? Но ведь вы, получая партийный билет, обязались подчиняться ее законам. Мы хотели послать вас тогда к Мякотину в помощь…
— Как он? Иван-то Петрович?
— Вы же знаете, сколько дел у исполкома. И то надо решать, и другое, а возможностей не так уж много. А Мякотин работает так, что молодым не угнаться.
— Я, конечно, понимаю, что никакого морального права просить вас о чем-либо у меня нет… — начал было Удачин, но, увидя, как Курганов недовольно поморщился, замолчал.
Действительно, Курганову стало неприятно это самоуничижение Удачина. Он всегда болезненно реагировал, сталкиваясь с потерей человеком своего достоинства. Да, перед ним сидел человек, боровшийся против него, и притом не всегда честно, по-партийному открыто, человек, из-за которого ему — Курганову, многое пришлось пережить. Ведь получить удар в спину от своего коллеги по работе, товарища особенно горько. Но все это в конце концов в прошлом. Сейчас же Удачин пришел за советом и помощью. И не в правилах Курганова было пренебрегать душевным порывом человека.
— Вы вот что, Виктор Викторович, давайте без этих… дипломатических заходов. Это все лишнее. В вашей просьбе я готов посильно помочь, если… не за должностью гонитесь, а за делом. По-моему, вас действительно сподручнее использовать непосредственно на селе. У вас же опыт. И чтобы, как говорится, дыхнуть некогда было. Тогда и хандру и сплин как рукой снимет. Если же вы ведете речь о том, чтобы должностенку получше схлопотать, то в этом я не помощник.
Проговорив это, Курганов встал, давая понять, что беседа окончена. Удачин поднялся тоже. И, вставая, задел боком за край кресла, в кармане звякнула фляжка. Он смущенно проговорил:
— Хотел предложить выпить немного за восстановление добрых отношений, да постеснялся предложить. А потом, откровенно говоря, и забыл… за такой беседой. Может, опрокинем по маленькой?
— Нет, спасибо. Мы с вами не ссорились, мириться, следовательно, нужды нет. А с секретарями обкомов — Заградиным и Артамоновым — я при случае поговорю. Обещаю вам это.
Виктор Викторович не был удовлетворен этой встречей, слишком она вышла короткой. Но настаивать на продолжении разговора не стал и, попрощавшись, вышел из номера.
Мотор, до того ровно и спокойно урчавший, вдруг чихнул раз-другой и стал глохнуть. Бубенцов взялся за кнопку подсоса, нажал на педаль акселератора, старясь форсировать обороты, но это не помогло. Двигатель, выстрелив из глушителя клубом синеватого дыма, остановился.
— Это еще что такое? — удивленно проговорил Костя. И повторил все манипуляции с приборами. Мотор не заводился.
— Сейчас посмотрю, что там, — чуть сконфуженно объяснил он и поспешно выскочил из машины.
Минут пятнадцать или двадцать Курганов сидел спокойно, уйдя в свои мысли и не докучая шоферу вопросами. Потом сидеть без дела ему надоело, и он тоже вышел из машины.
— Ну, что у нас стряслось?
— Подача засорилась, Михаил Сергеевич. Никогда такого не было. Видимо, при заправке в бак что-то попало. Придется бензонасос снимать.
— Это надолго?
— Да с полчаса провозиться придется.
— Тогда вот что, ты тут разберись, что к чему, налаживай нашу колымагу, а я пойду в Березовку. Тут не так далеко. Все равно я планировал к ним заглянуть.
— Да я быстренько, Михаил Сергеевич. Скоро догоню вас.
Курганов достал с заднего сиденья серый, видавший виды плащ и, набросив его на плечи, двинулся по грунтовой тропке, что пролегала параллельно шоссе.
Чувствовалась близость осени. На приречных лугах уже высились дородные стога, в лесах пестрело разноцветье листвы. Видневшаяся вдалеке роща на Журавлиной излучине тоже примеряла свой осенний наряд. Окрестные поля приобретали тот желтоватый, чуть белесый оттенок, который предвещал начало косовицы. Ветер легкий, чуть бодрящий, с легким посвистом, волнами прокатывался по спелому житу, шептался о чем-то с ивовыми кустами, озорновато рябил воду в придорожных кюветах.
