«Вот дура, вот ненормальная. Растаяла от приезда какого-то незнакомого мужика. И это при живом-то муже. Как же тебе не стыдно, глупая…» — так увещевала себя Настя. Но ожидание чего-то тревожаще-радостного теплилось, жило теперь в ее душе.
Настя родилась и росла здесь же, в Приозерье, и жизнь ее протекала так же, как жизнь ее сверстниц, среди этих полей, привольно раскинувшихся в предстепье, среди мягких бархатистых лугов с дурманящими запахами чебреца и полыни, по соседству с этой вот рощей берез и кудрявого дубняка и с этим зеркально застывшим в солнечной неге озером, давшим название родному селу. А где еще найдешь такую красоту осенью, когда стелются над полями горклые дымы от костров, когда нежная паутина на кустах ивняка серебром сверкает в осенних лучах солнца? А зима? Деревья, крыши домов, сараев, телеграфные столбы одеты в пушистые, мохнатые шапки, окна в избах разрисованы серебристо-фиолетовыми сказочными узорами, а ночью под лунным светом все кругом сверкает мириадами изумрудных искр…
Никогда не возникала у Насти мысль, что она когда-нибудь покинет свое родное Приозерье.
С малых лет была в ней врожденная степенная деловитость, серьезное, вдумчивое отношение в своим поступкам. Проработав два года после семилетки, решила пойти в техникум.
Подруги отговаривали:
— Что ты, Настька. Скоро замуж пора, а ты на учебу.
— Одно другому не помеха.
— Не скажи. Засядешь за свои книжки да в девках и останешься.
— Тоже не велика беда.
— Ну, ну, не притворяйся.
Одна из подруг заметила с подковыркой:
— Она раньше нас выскочит. Такие тихие, они ушлые до женихов-то.
— Нет, девочки. Решила твердо — еду в техникум.
Мать тоже утвердила ее в этом решении:
— Конечно, иди, дочка. Ученье-то, оно всегда пригодится.
На вопрос председателя — вернется ли она в колхоз после учебы, удивленно ответила:
— А как же? Странно даже, почему спрашиваете.
— Ничего странного, сколько из молодых возвернулось после разных там школ да курсов? По пальцам сосчитать можно. Потому и спрашиваю.
Она, как и обещала, вернулась домой и скоро стала заведовать фермой.
На правлении изложила ворох просьб: доильные аппараты сменить, так как вся пневматика сносилась; кормовой рацион далек от нормы и очень однообразен; подачу корма к стойлам давно пора механизировать. Сено, силос и жмых девчата таскают на горбу. Непорядок это.
Потом она еще и еще раз ходила к председателю, поехала в район, добилась и там кое-чего — и автоматические поилки появились на ферме, и транспортерный раздатчик кормов.
— У этой тихони все как по маслу выходит, — сказала как-то завистливая соседка.
Ей возразили сразу несколько голосов:
— Ты Настеньку не тронь. Она сердце и душу во все вкладывает.
— Ненормальная она какая-то. Помните, как с этой Кулемой-сорокой возилась?
— А ты попробуй вот приучи такую непоседу. Только Настенька и могла такое.
Как-то шла Настя с фермы и увидела на тропе беспомощного сорочонка со сломанным крылом. Видимо, из гнезда выпал.
— Что же ты, кулема несчастная, так оплошала, — проговорила Настя. Подобрала сорочонка, вылечила, выходила. Потом, куда бы ни шла Настя, Кулема за ней. На ферму или в правление, на улицу ли в воскресенье — все равно сорока где-то тут, рядом. Людей не боится, но в руки никому не дается. Крикнет ей Настя: «Кулема, пошли!» — «Пошли», — соглашается сорока и то прыжками, то небольшими перелетами — за хозяйкой.
На ферме Кулема да кудлатый рыжий пес Квас доставляли дояркам немало веселых минут. Сорока, дразня пса, верещит: «Каквас, Каквас», он сломя голову мчится за ней. Но где ему догнать Кулему. Только он уляжется в холодке, она опять рядом прыгает. И опять шум и гам, дым коромыслом. Скандалила Кулема и с деревенскими курами, что приходили на ферму кое-чем поживиться. Как только появлялись они, сорока начинала костить их на своем трескучем сорочьем языке. Несколько раз даже драку затевала. И только после одной схватки с предводителем куриной стаи — огромным желто-огненным петухом, потеряв полхвоста, стала осторожнее, трещала свои ругательства, сидя где-нибудь на дереве или на застрехе.
Проказ за Кулемой было немало.
Посадила мать Насти лук. Утром приходит на огород, весь он вытаскан и сложен в кучку. А сорока сидит на яблоне и о чем-то восторженно верещит. Видимо, похвалы ждет за свою «работу». Не миновать бы ей трепки, да Настя заступилась.
Потом сорока куда-то пропала. То ли ястреб ею поживился, то ли подбил кто. Настя искала ее по всем окрестностям, да так и не нашла. И переживала эту потерю долго. Какая-то теплая капелька ушла у нее из души.
…Замуж Настя Уфимцева вышла прошлой осенью, свадьбу играли всем колхозом. Так уж повелось здесь. Когда кончаются все полевые работы, в преддверии Октябрьских праздников, начинаются свадьбы. В прошлом году их было сразу семь. Правление колхоза не поскупилось — торжества были радостные, веселые, на весь район.
