— Согласен, но только частично. Если бы причины многих неурядиц на селе крылись лишь в председателях колхозов, устранить их, эти причины, было бы не так уж трудно. Людей умных и опытных найти можно. Но не только в этом дело. Мы вот организовали комплексную бригаду на картофеле. Все получилось отлично. И урожай хороший, и уборку провели в рекордно короткие сроки, и заработок у бригады получился дай бог, а главное — рабочей силы потребовалось втрое меньше. Казалось бы, расширяй эту форму организации труда, применяй ее на всех других культурах. Но… не тут-то было. Нужен определенный набор машин, техники, гарантированный минимум удобрений. Надо в корне изменять систему оплаты труда… Одним словом, перевести все бригады на комплексно-хозяйственный метод пока не можем, не готовы к этому. Наша производственная база, экономика не позволяют.
— Ну так укрепляйте эту свою экономику. Трудитесь лучше, работайте больше. Какие же еще могут быть рецепты от этих недугов?
Озеров вздохнул:
— Все правильно. Но кое-что ты упрощаешь. Не все мы можем, далеко не все. Многое зависит не от нас.
— Ну, уж жаловаться сейчас на малое внимание селу — грешно. Даже слушать странно.
— Я ж тебе рассказываю конкретные факты…
— Ты рассказываешь частности.
— Частности, как известно, составляют общее. Вопросы эти не простые, только смотрим на них мы с тобой, видимо, неодинаково. Вот поездишь, вникнешь в наши дела поглубже, с людьми потолкуешь, может, и согласишься со мной в чем-то. А может, меня переубедишь. Я имею в виду не только хозяйственные дела — в них мы как-нибудь разберемся. Но есть и другие… Ты вот объясни мне, что там у вас на разных парнасах делается? Понимаю, что в Москве-то уж эти споры прошли, бои отшумели, а у нас все еще продолжаются. Комсомолия наша на днях атаковала меня по поводу книги Солженицына «Один день Ивана Денисовича». Разъяснения ребята требуют.
Звонов с недоумением ответил:
— Неужели это непонятно? Книга критикует культ личности, явления, которые он нес с собой.
— Да там не критика, а злопыхательство. Нельзя же, чтобы такие вот книжицы души людей мутили, веру в наше дело подрывали.
Звонов нахмурился:
— Ну, в полемику по этому поводу я вступать не буду, да и тебе не советую. С горы видней.
— Ну, что значит «с горы»? Я пока не слышал, чтобы Центральный Комитет…
— Сам Никита Сергеевич дал добро на публикацию.
— Да? Странно, если действительно так. Впрочем, от ошибок никто не застрахован.
Звонов долго смотрел на Озерова:
— А ты все такой же, Николай. Все такой же…
— Да нет, изменился, видимо. Постареть уж, во всяком случае, постарел. И следовательно, поумнеть должен. А вот, как видишь, многого не понимаю.
Звонов подумал о том, что кругозор деревенского жителя все-таки еще довольно ограничен. Вот даже Озеров, газетчик, человек образованный, с таким опытом, а мыслит примитивно, узко, по старым меркам. Ну что же, это тоже один из нюансов будущего очерка, — заключил он свои мысли и спросил:
— Ты куда Нину Семеновну спрятал? Хотел бы я знать, что она думает по этим проблемам.
— Она в Бугрово подалась. Дела там, да и Алешку навестить надо, он у бабушки гостит. У нас с ней такой распорядок: если я на центральной усадьбе — она в бригадах, если я в дальних хозяйствах — она здесь. Что же касается ее мыслей, то они схожи с моими.
— Ох, хитришь ты, хитришь, Озеров! Прячешь свою княгиню, — в шутливом тоне проговорил Звонов.
Тоже усмехнувшись, Николай ответил:
— Вечером княгиня будет. Хочет тебя какими-то особыми пирогами угостить. Думаю, к бабушке-то за подспорьем каким-нибудь подалась. А сейчас мы пойдем в нашу колхозную столовую. Не все же флорентийские бифштексы уплетать, попробуй наших.
Когда шли по улице, Озерова в окно окликнула какая-то женщина. Хрипловатым, простуженным голосом она спросила:
— Когда зайдешь-то, председатель? Уж сколько раз обещался.
Озеров предложил Звонову:
— Заглянем на минутку. Бабуся очень оригинальная. Самая информированная личность в Березовке. Наверняка за что-нибудь критиковать меня будет.
Они вошли в чисто прибранную избу. Хозяйка, оседлав очками свой сухой, хрящеватый нос, рылась в каких-то бумажках, рассыпав их по всему столу. Не отрываясь от своего занятия, объяснила:
— Я почему приглашала-то, председатель? Видишь, что с избой делается? — Она показала на выгнувшуюся матицу, что лишь узким захватом держалась в проеме стены, потом на выщербленные и рассохшиеся половицы пола, на перекосившиеся окна с треснутыми стеклами. — Где-то у меня тут письмо правления колхоза, тобой подписанное, было. По нему я бы вроде уже в новой хате должна жить.
— Верно, Тихоновна, все верно! Первый же сруб тебе. Это уж точно.
— Спасибо, коли так. А доживу? Как думаешь?
— Что за мрачные мысли, Прасковья Тихоновна. Не похоже на тебя.
— Руками вот маюсь. Ревматизма проклятая замучала.
— К врачам-то ходила?
— Только что пришкандыбала с керамзитового. Полдня держали. Вы, говорит, не наш контингент.
— У нас же с ними договорено. Позвоню им. Обязательно позвоню.
— Да мне уже чуток полегче. В ночную на ток иду, не сумлевайся.
Потом спросила:
