Настя Уфимцева поняла сейчас, что для нее наступил именно такой момент. И, повинуясь этому ощущению более, чем рассудку, она решилась на то, что всего несколько минут назад казалось ей верхом безрассудства. Вернувшись в избу, она стремительно стала собирать вещи. Не разбирая, смахнула в чемодан нехитрые принадлежности со своего маленького трельяжа, положила туда кое-какое бельишко, аккуратно положила сверху портрет матери, что висел в простенке меж окон. Застегнув чемодан, надев полушубок, села к столу и задумалась.
Настя не кривила душой, когда писала Ивану о своем одиночестве после смерти матери. Потеряв кого-то из родных, человек стремится быть ближе к оставшимся. Этого, однако, в семье Степиных не случилось. Борис оставался прежним. Увлеченный своими делами, он не замечал все возрастающей отчужденности Насти, не почувствовал, как медленно, но неуклонно, она отходила, отдалялась от него, как холодное равнодушие все больше проникало в их отношения.
Раздумывая над своей семейной жизнью, Настя все чаще приходила к выводу, что с Борисом они оказались слишком разными людьми. Близость с ним не радовала, не вызывала ни страсти, ни волнения.
Уже давно не было той жизненной, органической скрепы, что держит двух людей рядом, вместе, под одной крышей. Скрепа эта — духовная общность, единство дум, мыслей, стремлений. Ничего этого не было. Тонкая нить, соединяющая их лишь формальным союзом, готова была порваться, как осенняя паутина под порывом ветра. Рано или поздно — это должно было произойти.
Приезд Ивана Отченаша, беседа с ним, его рассказ о длительных поисках ее — Насти, взгляд моряка, полный тоски и муки, не мог не тронуть ее чувствительного сердца. И хотя она противилась, гнала от себя его образ, он независимо от этого постоянно жил в ее сознании.
И все же сейчас, посмотрев на собранные вещи, она ужаснулась своему решению. «Что я делаю, дура, что делаю», — сквозь слезы проговорила она себе и, обхватив руками голову, навзрыд заплакала.
Иван терпеливо ждал, стоя у крыльца. Затем подошел к окну. Увидел ее плачущую, хотел ринуться в дом, однако решительный жест Насти остановил его.
С трудом поднявшись из-за стола, она подошла к двери. И когда перешагнула порог передней, опять та же мысль, острая, как лезвие ножа, вновь обожгла ее: «Что я делаю? Зачем? Что со мной?» Остановилась и с минуту или две стояла, не решаясь взяться за ручку входной двери. Ей представилось, какой переполох ее отъезд вызовет у односельчан, какие пойдут разговоры в деревне, на ферме, в каждой избе. Она прислонилась к косяку, пытаясь унять дрожь и холодный озноб во всем теле.
А около крыльца нетерпеливо переминался Отченаш. Он был бледен, не знал, куда себя деть, чем занять эти минуты ожидания. Каким-то шестым чувством он понял, что Настя сейчас мучительно борется с собой и от этого ее сиюминутного решения будет зависеть все. И Иван решительно вошел в дом. Настя увидела его взгляд, полный мучительной тревоги, трепетного ожидания и надежды, и первой пошла к выходу.
— Ну, вези, моряк! — с какой-то отчаянной решимостью в голосе и со скупой натянутой улыбкой проговорила она.
Иван взял у нее чемодан, положил в багажник и открыл дверь переднего салона. Сказал тихо:
— Садись рядом, удобнее.
Усадив Настю, обежал кругом машины, сел за руль.
— Сначала вон к тому высокому дому. В правление зайду. И объяснюсь, и попрощаюсь.
Отченаш стал было отговаривать:
— Не надо этого делать, Настя. Напишете письмо, объяснитесь. А то ведь, неровен час, отговаривать начнут, задержать попытаются.
Настя скупо усмехнулась:
— Отговаривать будут. Это верно. А вот задержать… Ты пока плохо меня знаешь, Иван Андреевич.
Отченаш только пожал плечами и повернул к правлению.
Иван Сидорович Лабутенко — председатель колхоза — сидел в правлении один, озабоченный до крайности: завтра ему предстояло отчитываться на парткоме управления по поводу неудач с выращиванием сорго. Не шла эта культура в колхозе, хоть плачь. Правда, не шла она и в других колхозах их зоны, но от этого Лабутенко было не легче. Отложив в сторону свои тезисы, Иван Сидорович со вздохом спросил:
— Что тебе, Настасья? Завтра на ковер вызван, мерекаю вот, как сухим из воды выбраться.
Настя, не глядя председателю в глаза, будто бросаясь в ледяную воду, проговорила глухо:
— Иван Сидорович, вы… в любовь с первого взгляда… верите?
Лабутенко встал из-за стола, подошел к Насте, приложил руку ко лбу.
— Температура вроде нормальная, — озадаченно констатировал он. — Тогда в чем же дело? Не до шуток мне сегодня, Настасья. — Он вернулся в свое кресло и продолжал: — Наверняка завтра выговор схвачу, а то и строгача запишут. А ты тут со своими загадками.
