— Может, у тебя с деньгами туговато? Я могу помочь. Больших сумм не имею, но кое-что найдется.
— Знаешь, не откажусь. Одинокой, брошенной мужем женщине лишняя копейка всегда впору.
Николай не стал отвечать на эту колкость и уточнять, кто кого бросил, а достал из серванта небольшую пачку денег, перехваченную резинкой, передал Надежде. Та аккуратно убрала деньги в сумочку. Чуть помедлив, вытащила оттуда небольшой конверт и положила на стол.
— А это тебе. На память!
Николай потянулся к нему, но Сорокина остановила:
— Потом взглянешь. А мне пора. Вон уже и рейсовый мигает. Давай прощаться?
Она подошла к Николаю, уткнулась ему в грудь, видимо, хотела всплакнуть, однако он осторожно взял ее за плечи, легонько отстранил от себя и спокойно проговорил:
— Счастливого пути, Надя. Желаю, чтобы у тебя все было хорошо. — И отошел чуть в сторону, освобождая ей дорогу к двери.
Надежда застегнула пальто, поправила какую-то замысловатую шапочку на голове и уже у двери проговорила:
— Ауфвидерзейн. Полюбопытствуй, что в конверте-то. Очень советую!
Дверь захлопнулась. Николай видел в окно, как она, не обернувшись на его дом, села в подошедший автобус и уехала.
Озеров взял лежащий на столе конверт, из него выскользнула фотография. Яркое, контрастное фото беспощадно засвидетельствовало факт: на скамейке сидели двое. Сидели близко друг к другу. Загорелая рука мужчины, оттененная белизной тенниски, свободно и уверенно лежала на плечах соседки. Это были Олег Звонов и Нина.
Озеров сначала не поверил в то, что увидел, поднес снимок ближе к свету. Изображение стало еще явственнее. Возникла мысль взять машину и догнать автобус, расспросить Надежду. Но он тут же раздумал. О чем расспрашивать? Что могла и хотела, бывшая супружница уже сделала. Добавит детали? Что это изменит? Нина и Звонов! Невероятно! И вдруг мысль, острая и жгучая, как змеиное жало, пронзила его мозг: ведь у нее было что-то и раньше с кем-то, кажется с Удачиным… Она сама пыталась рассказать ему это «что-то», но он тогда решительно не захотел слушать…
— И правильно, что не захотел, — проговорил вслух самому себе Николай. — Тогда почему ты беснуешься сейчас? Знакомые люди случайно встретились и сфотографировались. Что в этом особенного? Почему тебя ревность вдруг обуяла? А не стыдно тебе, Озеров?
Однако снимок, лежавший на столе, невольно притягивал его взгляд, парализовал любые другие мысли, тушил их.
Николай достал из стола письма, полученные от Нины с юга, стал перечитывать их. Но если раньше восторженное описание крымских пейзажей, прелестей моря, интересных прогулок радовало Николая, а ее многочисленные советы, касающиеся Алешки и дел домашних и колхозных, умиляли его, то теперь все это воспринималось им как торопливая отписка в промежутках между курортными увеселениями. Да. Ясности и спокойствия эти письма Озерову не принесли.
Он, сгорбившись, долго бездумно сидел за столом и опустошенно глядел перед собой. Мысли вихрились в голове, как пыль на ветру, и не было ни одной, которая бы облегчила его, ободрила, сняла с плеч непомерно давящую тяжесть. Пожалел Озеров, что отпустил Алешку в Бугры. Так ему захотелось прижать сейчас к себе сына, почувствовать его родную теплоту. Пожалуй, только он — Алешка — мог бы утихомирить сейчас его мятущуюся душу.
…Совсем поздно, ближе к полуночи, заявился Макар Фомич.
— Добрый вечер, а вернее, добрая ночь, Семеныч. Не помешаю? Чай в этом доме есть?
— Проходи, Макар Фомич! — без особого подъема ответил Николай. — Сейчас чего-нибудь организуем.
— Вот и хорошо. А перед ним, чайком-то, мы изничтожим вот эту заразу. — И Фомич поставил на стол поллитровку. — Закусь, полагаю, какой-нибудь найдется?
— Повода для выпивки не вижу, Фомич.
— Зато я вижу. Доставай снедь.
Когда выпили по лафитнику, Фомич, не любивший темнить, начал разговор сразу.
— Рассказывай, что хотела от тебя эта ведьма?
— Приехала, чтобы сообщить интересную новость.
— Какую же?
— Знаешь, Фомич, даже говорить не хочется.
— Чую, наплела что-то твоя бывшая грымза, а ты поверил. Выбрось все из головы. Верить такой, прости господи, стерве может только круглый дурак вроде тебя.
Николай тяжело вздохнул.
— Еще ничего не скажешь?
— Думаю, изъяснился понятно и ясно.
— Тогда посмотри вот это.
Озеров положил перед ним фотографию. Макар Фомич вооружился очками, долго вертел фото в руках, глядел на него то с одного края, то с другого, и надолго замолчал. Потом мрачновато проговорил:
— Да, история. Поторопился я, пожалуй, с выводами. Извини старика. После такой пилюли я бы и то своей старухе ноги повыдергивал.
Поразмыслив, однако, уточнил:
— И все-таки Нине Семеновне я верю. Бзик, чертовщинка какая-то завелась в ней последнее время, это верно. Этакой задирой стала. И может, она того, поозорничать, подшутить решила, чтобы расшевелить тебя, увальня?.. А может, просто случайно оказались рядом, ну, с этим… Что из этого? Возьми-ка эти соображения в расчет. Иначе, если по-другому думать будешь, — неизвестно, чем кончишь. Я ведь знаю, что она для тебя значит.
— Я старался думать так же, как советуешь. Только что-то не легчает.
